Андрей Дёмкин – Истории русских фрейлин (страница 27)

Разумеется, при встречах в кругу великосветских интеллигентов, каждый из которых так или иначе участвовал в литературной жизни России, было много споров о литературе. Пушкин прекрасно разбирался в древней и средневековой литературе, в произведениях европейских и отечественных поэтов и писателей Нового времени. На вопрос Россет: «К чему дают ученикам, школьникам произведения греческих и латинских авторов, если они часто неудобны для чтения?» — поэт сказал, что такие древние авторы, как Гомер, Гесиод, Еврипид, Софокл, Вергилий и Эсхил, «вполне пристойны». Есть у древних «комедии малопристойные, есть у них поэты вольные и циничные; но все же они неизмеримо менее развратны, чем некоторые французы». Касаясь средневекового эпоса, Пушкин заметил, что «разница невелика между Сагами, Эддами и песнью о Нибелунгах... Трубадуры Прованса старше немецких; а что касается литературы французской и английской эпохи первых трубадуров, то они вполне тождественны». Причем поэт подчеркивал, что север и северо-запад Европы всегда были более «варварскими», в том числе и с точки зрения литературного процесса. Александр Сергеевич полагал, что византийская культурная традиция отразилась на русской: «К нам проникло множество языческих легенд». Вообще для него было типично утверждение о заимствовании и сочетании у всех народов чужой и собственной культурной традиции. Говоря о славянских корнях русской литературы, поэт вспоминал сказки «своей бабушки и Арины» (то есть няни Арины Родионовны).

Обращаясь к европейской литературе, Александр Сергеевич заметил, что, читая «Божественную комедию» Данте, он понял, что «прекрасному надлежит быть величественным». Данте он сравнивал с Шекспиром: «Это два гиганта, создавшие целое человечество». Шекспира Пушкин считал «великим образцом драматурга. Посмотрите, сколько человеческих фигур он создал из разных стран, разных эпох... Шекспир — явление единственное и останется единственным». Поэт выделял французскую литературу XVII–XVIII веков (Расина, Корнеля, Мольера, Фенелона, Ларошфуко, Бомарше, Вольтера...). Он считал, что в XVIII веке «французский ум дошел до своего высшего расцвета».

Довольно много размышлений Александра Сергеевича приведено мемуаристкой о современных ему авторах. Особенно он почитал Байрона: «Этот человек понял Восток, Грецию, античный мир, океан, Рим, оба Рима: языческий и христианский». В то же время, будучи уже в зрелом возрасте и признанным первым русским поэтом, Пушкин пересматривал свое отношение к знаменитому англичанину. Так, реальный Мазепа — лицо трагическое, а у Байрона он трактуется в романтическом ключе. Некоторые поэмы, которыми Александр Сергеевич «в былое время так восторгался, за исключением удивительных описаний и стихов, (ему) уже мало говорят». Все же Пушкин считал «вещами единственными не только в английской литературе, но и в других» поэмы «Паломничество Чайльд-Гарольда», «Каин», «Проклятие Минервы», ряд стихотворений. В качестве любимых авторов он выделял Шенье («Да — это настоящий поэт; его даже можно назвать греком»), Гейне (он — «великий лирик и в то же время очень остроумный; такое сочетание весьма редко»), Гюго с его «великим лирическим талантом». Что касается авторов исторических романов, то Пушкин больше других ценил Вальтера Скотта: «Его герои из народа; чувствуется, что это почерпнуто прямо из народного характера, в них есть свой особенный, сухой юмор...» А вот «герои Дюма — хвастунишки, но в них нет ничего подлого, ничего низкого».

В великосветском интеллигентском кружке часто вспыхивали споры о польском поэте Мицкевиче. Как утверждает Александра Осиповна, творчеством Мицкевича был «чрезвычайно увлечен» Вяземский. Пушкин называл польского поэта «великим лириком», но ему не нравилось, что он слишком подражал Байрону. Из русских авторов Александру Сергеевичу приходилось защищать Кондратия Федоровича Рылеева — между прочим, от нашей героини. Александра Осиповна не была почитательницей его творчества. Пушкин же доказывал, что в поэме «Войнаровский» «встречаются великолепные строфы». Кондратий Федорович «обладал огромным талантом, но подчинил вдохновение и воображение» своим политическим целям. Это последнее Александр Сергеевич считал ошибкой, ибо «историческая правда есть настоящая поэзия, заключающаяся в самой жизни» (этому правилу поэт, по его словам, всегда стремился соответствовать). Рос-сет была уверена, что Пушкин восхищается стихами Рылеева «по дружбе» к нему. По свидетельству самого Александра Сергеевича, они были с Рылеевым «в переписке». Конечно, Пушкин чтил память казненного поэта, но вряд ли он оценивал Кондратия Федоровича «по дружбе», а не по его таланту.

Не менее обстоятельно говорили и об истории. Надо сказать, что целого ряда сюжетов из отечественной истории касался в разговорах с Пушкиным Николай!. Император (неожиданность для многих наших читателей) высказывался отрицательно о законодательстве по крепостному праву, которое появилось во время правления Бориса Годунова при царе Федоре Ивановиче и во время царствования самого Годунова. Николай I «не разделял мнения Карамзина о необходимости этой меры» тогда. Вообще, утверждает Россет, император собирался выкупить крепостных у помещиков, но мероприятие это проведено не было.

Конечно, крепостное право в XIX столетии было тормозом социально-экономического развития страны. Но складывалось оно в средневековой России постепенно, по мере социально-экономического развития страны, и мнение Николая I о том, что его ненужно было «вводить» (если оно, конечно, передано верно), — по сути, антиисторично.

В присутствии Александры Осиповны император высказывал императрице свои впечатления о драме «Борис Годунов». Он не верил, что Лжедмитрием I был Григорий Отрепьев (этой версии придерживались Карамзин, Пушкин, да и придерживается большинство современных историков). Аргументы императора не лишены логики: «Невозможно, чтобы Отрепьев, воспитывавшийся в Москве, мог говорить по-польски и знать латынь. Он был послушник, а монахи тогда были совершенно невежественны». Кроме того, Отрепьева «хорошо знали в Москве». Самозванец, по мнению императора, «был литвин или галицкий авантюрист».

Как-то Александра Осиповна подробно записала за Александром Сергеевичем переданный им целый пласт рассуждений императора об истории XVIII столетия: о захоронении в Петропавловской крепости царевича Алексея Петровича и царя Ивана VI Антоновича, о происхождении так называемой княжны Таракановой, о двух детях императрицы Елизаветы Петровны от ее тайного брака с Алексеем Разумовским. Николай I советовал Пушкину «прочитать все воспоминания того времени о Петре Великом и его дневник... Он восторгался Петром Великим». Погибшего на плахе при императрице Анне Ивановне Артемия Петровича Волынского Николай I характеризовал как «человека способного, но дурно окруженного». Бирон же, по мнению царя, «отличался хитростью, постыдными пороками, страшною алчностью, холодною жестокостью и ненавистью к русским» и т. д. В оценке либерального реформатора М. М. Сперанского мнения Пушкина и Николая I сошлись. Поэт (как замечает мемуаристка, не любивший Сперанского) отдавал ему должное как человеку «умному, но с понятиями XVIII столетия». Император, который ненадолго приблизил к себе Михаила Михайловича, согласился с поэтом, сказав: «Я ошибся относительно него».

Царь часто беседовал с Пушкиным об отечественной истории после того, как назначил его «историографом». Николай Павлович, по свидетельству мемуаристки, поощрял интерес поэта к историческим изысканиям и написанию произведений на исторические темы. Вообще же из «Записок» Россет следует, что не только Николай I, но и его брат, великий князь Михаил Павлович, имели основательные познания в истории России и знали порой такие факты, которые были скрыты даже от таких ее «знатоков», как Карамзин и Пушкин. Члены императорской фамилии могли спокойно затребовать любой документ из архивов, да и в личных библиотеках у них имелось немало раритетов.

Александра Осиповна также приводит меткие наблюдения самого Пушкина об истории России и об исторических деятелях. Так, о русских князьях Владимире Святом, Владимире Мономахе, Ярославе Мудром, Александре Невском поэт «отзывался с большой похвалой». Ивана III Пушкин считал «страшнее своего внука (Ивана Грозного. — А. Д.). Женщины падали в обморок при виде его; и при этом он был под башмаком у своей гречанки». Александр Сергеевич имел в виду вторую жену Ивана III — Софью Палеолог и, надо признать, несколько преувеличивал ее влияние на политику мужа. Важная деталь: Александр Сергеевич справедливо указывал на то, что Иван III и Иван IV Грозный были не более жестокими и кровавыми правителями, чем их европейские современники XV–XVI веков: французский король Людовик XI и английский король Генрих VIII. В этот период и в России, и в европейских государствах происходил процесс укрепления монархической власти посредством наступления на права феодалов. Отсюда подчас изощренная жестокость и кровопролитие.

Особенно Пушкин ценил Петра Великого (в этом, как мы видели, он был солидарен с Николаем I): «Он был гениален во всем, что имело отношение к будущности страны... и совершенно сын своего века в исполнении, в мелочах и в нравах». Вяземский же «с горечью порицал приемы Петра и превозносил Екатерину II». Пушкин возражал: «Я ничего не отнимаю от нее... но она явилась позже... я не могу простить ей разорение духовенства, закрепощение малороссов и то, что, когда она согласилась на раздел Польши, она не взяла Галицию и Галицкую Русь с другими русскими провинциями». Относительно оценки роли Петра Великого Александр Сергеевич часто спорил с известным славянофилом А. С. Хомяковым. Мемуаристка замечает, что Хомяков «нападал на Петра» в основном за то, что «он задавил национальную гордость, национальное чувство». Пушкин ответил: «Ты не убедишь меня в том, что Петр не был патриотом. Я нахожу его голландское платье матроса не менее русским, чем восточные костюмы и азиатские привычки Ивана IV или чем византийский этикет старой Москвы». Наконец, Хомяков выпалил: «Он убил своего сына (царевича Алексея. — А. Д.), заточил в монастырь свою жену (Евдокию Лопухину. — А. Д.) и женился на маркитантке (Екатерине Скавронской. — А. Д.)». Поэт стоял на своем: «Сын его изменил России; это был негодяй. Жена его тоже была негодной женщиной... а маркитантка спасла при Пруте русскую армию, и ей мы обязаны окончанием Петербургской академии... Алексей и Дуня Лопухина не стоили Екатерины Скавронской».