Андрей Дёмкин – Истории русских фрейлин (страница 26)

Конечно, читатель может усомниться в том, что Александр Сергеевич так оценивал Николая I, которого российские либералы не очень-то жаловали и наградили прозвищем «Палкин» за наследственную любовь к муштре и парадам. Возможно, Россет, известная близостью к императорской семье, слишком пристрастна и не всегда точна. Современники намекали даже, что Александра Осиповна Россет была любовницей Николая I (правда, никаких подтверждений этому нет). Но по нашему мнению, отношение Пушкина к царю описано достоверно. Может, просто фрейлина знала царя лучше, чем русская либеральная общественность?

Что же касается «недоброжелателей» поэта, то самым влиятельным из них, по мнению Россет, был управляющий III отделением Собственной Его Императорского Величества канцелярии, шеф корпуса жандармов граф А. X. Бенкендорф. Сам Пушкин открыто об этом говорил Александре Осиповне. Она передает его слова так: «Человек мне наиболее враждебный — Бенкендорф; из-за «Цыган»; он защищал немца, который украл мое авторское право на второе издание; начало нашего антагонизма относится, я думаю, к этому времени; кроме того, он обладает педантичным упрямством немецкого советника, он совершенно лишен идеала, воображения и был бы прекрасным чиновником в Гессен-Касселе и всякой другой трущобе; он действует в стране, которой не знает; он исполнен тайного презрения немцев к России, он не любит Россию, не любит государя, так как совсем не понимает его... Я чувствую, что он мне вредит и будет вредить… Это Бенкендорф настроил против меня Уварова (министра просвещения. — Л.Д.), когда я написал стихотворение на выздоровление Лукулла; я нисколько не метил в Уварова». Россет на это ответила: «Не давайте на себя оружия Катону (это было прозвище Бенкендорфа, данное великосветским интеллигентским кружком. — А. Д.)... государь, которому приписывается многое, даже не подозревает, что эти вещи делаются его именем». Пушкин продолжал: «Не думайте, чтобы у меня было предубеждение против Бенкендорфа; я признаю за ним некоторые достоинства: он усерден, честен... но у него совершенно ложный взгляд на русский характер и на приемы, с какими можно исполнять его полицейскую должность. Государю известно, что он усерден, честен, что в отношении честности он джентльмен, и его величество полагает, что честность эта распространяется и на остальные действия».

Бенкендорф был очень влиятелен. И как только Пушкин давал к тому повод, он нападал на поэта. Шеф жандармов часто представал «большим роялистом, чем сам король» — он больше тревожился за устои самодержавия в России, чем сам Николай I! Так, он набросился на Пушкина из-за его стихотворения «Анчар», полагая в нем прямой намек на российскую действительность. В конце концов пришлось вмешаться Николаю I и взять поэта под защиту. Император поделился своими аргументами с Россет: «То был раб, а у нас крепостные. Я прекрасно понял, что хотел выразить этим стихотворением Пушкин... он совершенно прав, говоря, что прежде всего мы должны возвратить русскому мужику его права, его свободу, его собственность». В другом месте «Записок» мемуаристка замечает: «Мне кажется, что ему (Бенкендорфу. — А. Д.) хотелось бы совсем упразднить русскую литературу».

Бенкендорф питал к Пушкину «антипатию» с 1826 года. Об этом Александре Осиповне говорил граф Блудов: «Государь призвал Пушкина, не посоветовавшись с графом Бенкендорфом, воображающим, что с ним следует совещаться по всякому делу. В качестве шефа жандармов он хотел распространить свою опеку на самого государя». Не исключено, что Пушкину Бенкендорф не доверял из-за его близости к декабристам. Если бы в 1826 году царь посоветовался с шефом жандармов насчет определения дальнейшей судьбы поэта, то «Катон» явно бы порекомендовал для него что-то вроде ссылки.

Читатель может задать вопрос: почему же Николай I, если он весьма положительно отзывался о характере и таланте Пушкина, не приказал Бенкендорфу оставить поэта в покое? И почему император, скажем мы, не выпускал Александра Сергеевича за границу? Александра Осиповна несколько раз касается этой темы. Как-то Пушкин признался ей, что, провожая одного приятеля в Кронштадт, он едва удержался от желания «спрятаться где-нибудь в каюте и просидеть там до тех пор, пока корабль не выйдет в открытое море». В 1828 году Александр Сергеевич собирался в Париж и даже написал об этом Бенкендорфу, но, как мы знаем, разрешения не получил. Позже он страстно желал посетить Англию и Италию, но и сам, похоже, не верил, что эти мечты могут осуществиться. «Это воздушные замки, друг мой», — сказал он однажды о собственных планах. Очевидно, Николай I все же прислушивался к предостережениям Бенкендорфа и ему подобных, а возможно, и сам проявлял осторожность: спокойнее было, когда Пушкин находится перед глазами и все его произведения проходят августейшую цензуру.

Судя по «Запискам», Александра Осиповна не одобряла выбор Пушкиным жены. Наталья Николаевна Гончарова, по определению нашей героини, «так необразованна; из всех его (Пушкина. — А. Д.) стихотворений она ценит только те, которые посвящены ей». В обществе Наталья Николаевна часто воспринималась «ребенком», которого муж «обожает и очень балует». Императрица, например, как-то заметила, что Натали «похожа на героиню романа, она красива, и у нее детское лицо». Россет пишет, что гениальные пушкинские стихи наводили «смертную тоску на его жену». Будто бы даже однажды в присутствии мемуаристки Наталья Николаевна воскликнула: «Господи, до чего ты мне надоел со своими стихами, Пушкин!» Александра Осиповна пишет, что от обиды за поэта «кусала себе губы, чтоб удержаться от вмешательства». Пушкин же отшутился: «Натали еще совсем ребенок. У нее невозможная откровенность малых ребят». В общем, Наталья Николаевна ухитрялась оставаться «ребенком», даже будучи матерью четырех детей!

Вообще отношение семьи Гончаровых к Пушкину вызывало у Александры Осиповны отторжение. Он с досадой пишет: «Семья ее (Гончаровы. — А. Д.) так мало способна ценить Пушкина, что несколько более довольна с тех пор, как государь сделал его историографом империи и в особенности камер-юнкером; они воображают, что это дало ему положение... В их глазах гениальный поэт — ничто!» Тут же Россет замечает, что «Пушкина раздражали и приятели, которые смеялись над камер-юнкером, которому за тридцать, тогда как вообще камер-юнкеры очень молодые люди». Из ее «Записок» прямо вытекает, что в основе трагедии, происшедшей с Пушкиным, лежала неспособность его жены-«ребенка» оценить гениальность мужа. Но об этом — позже.

Постоянно присутствовала в беседах Пушкина с Александрой Осиповной тема декабристов. Она вспоминала: «Пушкин приходил ко мне и показывал стихи Одоевского и письмо, присланное из Сибири. Он долго говорил о деятелях 14 числа; как он им верен! Он кончил тем, что сказал: «Мне хотелось бы, чтоб государь был обо мне хорошего мнения. Если бы он мне доверял, то, может быть, я мог бы добиться какой-нибудь милости для них»». В особенности поэт мечтал помочь Кюхельбекеру. Александр Сергеевич случайно встретил своего лицейского друга на почтовой станции, когда его везли в крепость Динабург. Пушкин собирался поговорить о Кюхельбекере с Николаем I «в тот день, когда одна из поэм очень понравится государю». Поэт хотел просить для «Кюхли» ссылку в Сибирь, которая для него была куда лучше, нежели тюремное заключение.

Когда ему сказали, что в Петропавловской крепости принято служить панихиды по погибшим или казненным здесь узникам, он попросил Александру Осиповну узнать о панихиде по пяти повешенным декабристам. Наша героиня спросила об этом у великого князя Михаила Павловича, на что брат императора ответил: «Само собою разумеется». Пушкин как-то признался Россет, что он «всегда служил панихиду по декабристам (пяти казненным. — А. Д.) в день именин их». Он расспрашивал Россет о том, что она наблюдала в Царском Селе в день казни декабристов. Александра Осиповна видела государя, который «был бледен и мрачен». Когда было получено известие о казни, Николай I «отправился в часовню и велел отслужить панихиду, на которой он присутствовал, а затем заперся в своем кабинете». В тот же день Россет стало известно, что «Бенкендорф стоял за смертную казнь для примера», то есть именно он был самым решительным сторонником казни. Причем вначале император определил расстрел, поскольку приговоренные к смерти были офицерами и по традиции именно этот вид казни был приличен для них. Но кто-то (уж не Бенкендорф ли?) настаивал именно на повешении, и царь «с трудом согласился».

Александра Осиповна обращает внимание на высказывания Александра Сергеевича о женщинах. Однажды Вяземский спросил Пушкина, «нравятся ли ему ученые женщины XVIII столетия?». Тот ответил: «Нет, они были педантки; да и вся эта эпоха меня не восхищает». Вообще же поэт считал, что удел женщины вовсе не в том, чтобы быть «только хозяйкой, или нянькой, или светской барыней». Он выделял умных женщин и говорил: «Я больше всего люблю женщин, искренне любящих поэзию... Такие женщины приводят меня в восторг, даже если они говорят, что тот или другой стих у меня плох. Это — мои друзья». Это последнее высказывание объясняет, почему он считал своим искренним другом Александру Осиповну Россет. О ней, в ее присутствии, он как-то сказал Николаю I: «Это мой самый строгий цензор; она уважает поэзию, но не поэтов. Она третирует их свысока, но у нее музыкальное и верное ухо». Именно после этого разговора император «назначил» нашу героиню быть «курьером Пушкина», то есть передавать ему его стихи. По вполне понятным причинам в «Записках» почти не приводится высказываний Пушкина о характере и способностях мемуаристки. Александра Осиповна позволила себе упомянуть лишь рассуждение поэта о том, как «умно» и удобно обставлены ее кабинет и будуар. Из этого он сделал заключение об «уме и вкусе» хозяйки.