Андрей Дёмкин – Истории русских фрейлин (страница 23)
Они немного поговорили о внутриполитической обстановке во Франции, а затем София все-таки упрекнула Александра за то, что он не вмешался в греческие дела, дабы «совершить великое завоевание и избавить Грецию от тяготеющего над нею ига». Император заметил, что не мог сделать этого, поскольку великая Россия и без того «возбуждает внимание и зависть других европейских держав». К тому же образ действий греков противоречил принятой им системе и неизбежно нарушил бы с большим трудом водворенный в Европе мир. Да и, по мнению императора, турки уничтожили бы все греческое население прежде, чем русская армия успела подойти.
Дальше произошло нечто неожиданное. «После этой интересной, серьезной беседы государь вдруг перешел к колким шуткам по поводу нежных чувств французского короля к одной придворной даме». Он с нажимом произнес, что у шестидесятисемилетнего Людовика XVIII есть «любовница»! София заметила, что «это любовь платоническая». Александр Павлович парировал: «Я и этого не допускаю. Мне сорок пять лет... а я все это бросил». Известно, что после сорока лет Александр I перешел к «платоническим» отношениям с женским полом. Словно подтверждая это, София пишет, что в последние годы Александр ведет примерный образ жизни и госпожа Н. (то есть М. А. Нарышкина) давно уже находится в Париже. Тем не менее, как видим, император не преминул придать разговору интимный характер. И в конце его опять, в который раз, посетовал, что София до сих пор не побывала в Петербурге. Она подчеркивает: император «ничего не позабыл из того, что близко касалось меня». Последняя фраза, сказанная Александром, была такой: «Будьте уверены... что в моих чувствах к вам нет ничего личного и что дружба, которую вы мне внушаете, вполне чистая и бескорыстная».
Любопытно, что на балу в честь Александра I София видела великого князя Николая Павловича (будущего Николая I) и записала свои впечатления: «Я была поражена изяществом и необыкновенным достоинством его манер и разговора, и, по правде сказать, я нашла, что молодой великий князь смотрится еще более величественным, чем сам государь, который был гораздо красивее его». Надо отметить, что и наместника в Царстве Польском великого князя Константина Павловича графиня Шуазель-Гуфье описывает в самом выгодном свете. То ли все братья Романовы, вращаясь в избранном кругу, подавали себя с самой лучшей стороны, то ли графиню очаровывала уже сама их принадлежность к императорской фамилии. Ведь известно, что современники часто критически отзывались об этих персонах.
1824 год стал весьма важным в жизни графини Шуазель-Гуфье. Начался он тревожно: зимой опасно заболел ее герой — император Александр I. Врачи даже предполагали, что придется ампутировать ногу — опасались гангрены. Но все обошлось, и государь выздоровел. Когда он впервые показался в Петербурге после болезни, «народ везде при его проезде становился на колени... и благодарил Небо, сохранившее ему отца». В первых числах июня София с мужем и сыном приехали в Петербург. Окрестности его, с множеством загородных усадеб, поразили путешественницу «великолепием». Она не преминула отметить, что «прекрасные здания, порожденные богатством или прихотью, построены на плохой почве, представлявшей некогда обширное болото». «Равным образом» наша героиня оказалась «поражена величественной и правильной красотой Петербурга». София подробно описывает достопримечательности города: по ее мнению, он не уступает Парижу (в столице Франции только больше «величественных» зданий).
Узнав, что Александр I находится в Царском Селе, графиня решила отправиться туда — с сыном, но без мужа, который остался в Петербурге. Ехала она, «охваченная чувством робости и смущения» и желанием «повергнуть... верноподданнические чувства перед обожаемым государем», что, однако, не мешало иметь и вполне рациональную цель: у Софии были к царю житейские просьбы.
Пустынный вид императорской резиденции (Александр Павлович жил тогда очень уединенно) навеял на нее мысль о возможной холодной встрече — не такой, какими были их свидания в Товянах, Вильно и Варшаве. Опасаясь неудачи, София прибегла к посредничеству близких знакомых, графа и графини Ожаровских — граф состоял при особе императора генерал-адъютантом. Он и посоветовал нашей героине встретиться с императором во время его прогулки в царскосельском парке как бы случайно.
София так и поступила, и тут выяснилось, что ее опасения ничего не стоили. Александр I, изумленный внезапной встречей, пожурил графиню за то, что она «не отнеслась к нему как к другу» и не предупредила о своем приезде, а затем, по обыкновению, принялся расточать «разные любезности». Узнав, что София остановилась в гостинице, он предложил ей разместиться в Царскосельском дворце и сделал соответствующие распоряжения. Переселившись на следующий день во дворец, графиня вдруг обнаружила, что он предоставлен в ее полное распоряжение — в нем, если не считать слуг, кроме нее и сына, больше никто не жил... Александр Павлович, впрочем, счел нужным поинтересоваться — довольна ли она предоставленным помещением и достаточно ли оно просторно, чтобы в нем поместился и ее муж.
София не оставила идею крестить сына в православии и вновь обратилась к императору с просьбой быть крестным отцом. А когда он подтвердил свое согласие, завела речь о тяжелом материальном положении, в котором оказалось семейство Шуазель-Гуфье. Речь шла о ссуде из государственного банка на более выгодных, чем установленные правилами, условиях. Император терпеливо выслушал историю о том, как граф Шуазель-Гуфье разделил свое состояние между детьми от первого брака, оставив лишь средства для уплаты долгов. Таким образом, ему было дано понять, что у графа «нет ничего», а у его старой знакомой — «очень мало». В этой ситуации будущему крестному отцу не оставалось, видимо, ничего иного, как «обнадежить» Софию своим «неизменным участием» и попросить предоставить ему соответствующую записку. Что ж, графиня делала все, чтобы извлечь выгоду из своего положения в интересах семьи, дела которой оказались расстроенными...
Покончив с делами, заговорили о Петербурге. Выслушав комплименты в адрес своей столицы, Александр Павлович сказал, что при всем ее великолепии графиня не найдет здесь блестящего парижского общества. На это София, которая, как мы уже знаем, недолюбливала Францию, поспешила ответить, что парижское общество, «разъединенное столь различными интересами и взглядами... представляет собой мало привлекательного... демон политики овладел всеми французами». Вслед за этим София выдала новую серию комплиментов — на этот раз царскосельскому парку, за которым, как сообщает она в записках, ухаживала тысяча человек. Здесь же имелась ферма, где был собран крупный и мелкий рогатый скот лучших пород. Ферма слыла «одним из любимых развлечений императора», да и за полевыми работами Александр Павлович наблюдал обычно с большим интересом.
В Царском Селе Александр I вел деревенский образ жизни: двор при нем отсутствовал, а штат слуг был самый минимальный. Уединенно, отдельно от мужа, жила там и императрица Елизавета Алексеевна: при ней состояла лишь одна фрейлина и она никого не принимала. Однако для графини Шуазель-Гуфье было сделано исключение. Стройная, хорошо сложенная, сорокапятилетняя императрица «благосклонно» встретила Софию. Отмечено было «достойное» ее поведение в 1812 году (Елизавета Алексеевна, вероятно, опять вспомнила про шифр) и упомянуты сочинения нашей героини из польско-литовской истории. Императрица заметила, что прочла их с удовольствием. Собеседницы нашли общий язык: обе увлекались литературой, в частности романами Вальтера Скотта. София так расчувствовалась, что «со слезами на глазах» сказала бывшей при государыне фрейлине: «Она так заслуживала быть счастливой», то есть позволила себе прямо намекнуть на давнее отчуждение Александра I и его жены.
Позже графиня Шуазель-Гуфье была представлена в Павловске императрице-матери Марии Федоровне. О ней, как и о других членах императорской фамилии, в мемуарах повествуется в превосходных тонах: добродетели матери Александра I, по мнению графини, «служат примером и гордостью всей ее семьи», она «сохранила благочестивую и нежную память о своем несчастном августейшем супруге (Павле!. —
Любезного приема удостоился и муж мемуаристки. Александр I принял графа «так приветливо, что он проникся чувством восхищения и благодарности государю». Императрица Мария Федоровна, тоже давшая графу аудиенцию, вспомнила его отца, который часто бывал во дворце при Павле!. Наконец, 22 августа 1824 года крестили сына Софии, и, таким образом, она и Александр Павлович стали кумовьями.
Самая последняя их встреча состоялась накануне отъезда Александр I в Сибирь. Император обрадовал графиню удовлетворением просьбы о займе на выгодных условиях, но вот другую ее просьбу отклонил. София пыталась выхлопотать пасынку, который служил в России, место флигель-адъютанта при особе государя. Александр объяснил ей, что не может это сделать в обход других, более старых и заслуженных офицеров. А кроме того, ему, вероятно, несколько надоели меркантильные просьбы, исходящие от четы Шуазель-Гуфье.