Андрей Дёмкин – Истории русских фрейлин (страница 22)

Войдя в комнату, августейший гость «шутливо подал стул... собачке, которую он очень ласкал, говоря, что по справедливости она должна участвовать в нашей компании». Судя по всему, император находился в прекрасном расположении духа и был настроен довольно игриво. Он начал разговор с «любезного» выговора графине, которая, посетив за прошедшее время Европу, так и не съездила в Петербург. «Я математически докажу вам, — сказал Александр Павлович, — что вы сделали более длинный путь, чем отсюда в Петербург, где вы были бы приняты с распростертыми объятиями». И тут же прямо заявил, что в последний раз заезжал в Вильно только для того, чтобы видеть Софию.

Возможно, все шло к решительному объяснению, однако оно не состоялось, поскольку интимную обстановку нарушило появление матери нашей героини. Когда девушка назвала «разнос», учиненный императором командованию Виленского гарнизона, «прекрасно разыгранной сценой», Александр Павлович обратился к матери и сказал: «Вы видите, как ваша дочь смеется надо мной». Та ответила: «Ваше величество, вы слишком ее избаловали».

Император стал весело рассказывать, как его старая знакомая, тетушка Софии, княгиня Радзивилл, ему «делала знаки из окна». «И в ту самую минуту», пишет София, в комнату (легка на помине!) вошла княгиня Радзивилл и начала упрекать Александра Павловича, что он не посетил ее. Завязался «забавный спор». Замечание тетушки, что он «пожаловал в такую гадкую комнату», император парировал недвусмысленной фразой: «Ведь я приехал не для того, чтобы любоваться комнатами», — явно намекая на желание «любоваться» Софией. Уезжая, Александр Павлович пообещал прислать из Петербурга «маленький приказ», чтобы тетушка приехала туда с племянницей (то есть с нашей героиней).

Следующая их встреча состоялась на «самом удачном и хорошо организованном» варшавском балу в доме сенатора, графа Станислава Потоцкого. Они вновь танцевали вместе и много разговаривали: о том, какие впечатления на местную публику производят войсковые маневры, и о том — тут солировала графиня, — что в «преданности» императору «литовцы ни в чем не уступают полякам». Но надо полагать, «политическая» тема была в их беседе далеко не самой главной. Собеседники порой просто болтали и даже по-свойски обсуждали присутствующих дам. Так, они отметили немолодую госпожу Замойскую, «владевшую чарами» своего возраста так, что «всегда принимали ее за молодую девушку-невесту». «Свежей как роза» была названа княгиня Яблоновская и подмечено, что будущая княгиня Лович прекрасно танцует. Словом, Александр Павлович и София предстают в мемуарах друзьями накоротке.

Уезжая из Варшавы, Александр I «соблаговолил» специально проститься с графиней Тизенгаузен и просил напоследок «всегда считать его своим старым другом». Затем последовал вопрос, которого она не ожидала «и который страшно смутил ее». Александр Павлович спросил, не собирается ли она выйти замуж? Император проявил в этом деле неожиданную осведомленность. Оказывается, он имел беседу с тетушкой, которая сетовала, что София «отвергла все представлявшиеся партии», а Александр ответил ей, что фрейлина императрицы «имеет право быть разборчивой».

Этот последний варшавский разговор Софии и императора кажется немного странным. Он сказал, что желал бы видеть ее «счастливой», а она отозвалась «страшной глупостью» (мы, правда, так и не узнаем, в чем эта «глупость» заключалась). Александр опять пригласил ее в Петербург, а София это приглашение отвергла — на том основании, что она «существо бесполезное» (мол, будь она мужчиной, тогда другое дело — она «с радостью отдала бы свою жизнь...»). После этого император, настроенный в этот раз совсем не так беззаботно, скучно заметил, что «при добродетельном поведении за женщинами обеспечена... благородная роль. Своим примером, своими добродетелями они могут приносить обществу столько добра!». И некоторое время продолжал в таком же духе наставлять собеседницу. София завершает пересказ этого разговора сентенцией: «Без сомнения, Александр, как и многие великие люди, имел свои слабости; но душа его проникнута была чистыми идеями нравственности и религии». А у читателя создается впечатление, что они внутренне уже отдалились друг от друга...

На этом закончился целый период в жизни Софии Тизенгаузен. Она так и не стала фавориткой Александра Павловича, хотя в какие-то моменты для этого достаточно было сделать один шаг. Во всяком случае, если судить по ее мемуарам, царь не раз прозрачно намекал, что хочет этого. Но что-то, несмотря на все ее преклонение перед Александром, мешало. Не исключено, что София сомневалась в его чувствах: ведь император вообще был склонен любезничать с женщинами. Можно также предположить, что препятствием стал польско-литовский «гонор»... Однако «гонор» не помешал Марии Антоновне Нарышкиной (урожденной княжне Святополк-Четвертинской, также принадлежавшей к польско-литовской знати) долгое время быть государевой фавориткой. А может быть, все дело в характере самой Софии. Она не была заражена честолюбием, не стремилась влиять на политику и меньше всего хотела быть в центре внимания. Ее все устраивало в Литве, и она вполне была довольна жизнью в Вильно и Варшаве — провинции с точки зрения петербургского света. Фрейлина императрицы, она так и не приехала в Петербург и, пребывая, в сущности, в бессрочном отпуске, не приступила к назначенным ей обязанностям.

В 1818 году София Тизенгаузен лишилась фрейлинского статуса, поскольку вышла замуж за камергера русского двора графа Антония-Людвига-Октавия Шуазель-Гуфье. Граф оказался в России мальчиком, когда сюда во время Французской революции эмигрировала его семья. Александр I, узнав о замужестве Софии, написал ей письмо с пожеланием счастья. После свадьбы молодая чета отправлялась на родину мужа, во Францию, но эта страна, вожделенная для многих, мемуаристке не понравилась. Парижское общество, склонное к «искусственным потребностям» и «ненасытной алчности», источало «холодный эгоизм и тон ледяного равнодушия». В сравнении с русскими и поляками, которым, по мнению графини, была свойственна «ласковая рыцарская приветливость», оно явно проигрывало. Она принялась уговаривать мужа покинуть Францию, и граф Шуазель-Гуфье стал хлопотать о месте посланника в России. Однако добиться желаемого ему не удалось, а тут еще в Литве против него начался «очень несправедливый процесс» — по поводу имений, пожалованных еще его отцу Павлом!.Суть в том, что граф, хотя и был пэром Франции, не владел там никаким имуществом — все его богатое состояние (правда, обремененное большими расходами на многочисленных родственников) было сосредоточено в Российской империи.

В 1820 году, узнав, что Александр I находится в Варшаве, графиня отправилась туда, чтобы «просить его покровительства и правосудия». Они встретились как добрые друзья, и император не только продемонстрировал «искреннее участие», когда дело дошло до семейных проблем графини, но и принял на себя обязанность быть ее «адвокатом». Кроме того, он пообещал графине — тоже, разумеется, по ее просьбе — содействовать графу Шуазель-Гуфье в получении хорошей должности во Франции. И свои обещания сдержал. Он предписал Виленскому генерал-губернатору прекратить процесс против графа (таким образом, он смог распоряжаться своими имениями и получать с них доход) и направил соответствующие рекомендации в Париж.

Ну как Софии было не «испытать чувство умиления добротой этого ангела»? Стоит ли удивляться, что вылепленный ею образ Александра I почти идеален? Она и ее мать молили Бога, чтобы он ниспослал Александру Павловичу долгие лета. При этом она заметила в поведении государя очевидные изменения: «Уже не проявлялось той беззаботной веселости, которая раньше одушевляла его...»

Добившись своего, София возвратилась во Францию. Видимо, под влиянием мужа, заседавшего в палате пэров, к этому времени она стала интересоваться политикой. В то время в центре внимания Европы был греческий вопрос, и София, как и многие, надеялась, что Россия выступит в защиту «братьев-единоверцев». От Александра I ожидали «благородного» поступка, но он обманул ожидания. Графиня Шуазель-Гуфье объясняет это тем, что в греческом восстании был «роковой революционный дух», ломающий престолы. А как раз для защиты престолов и был создан при активном участии Александра I Священный союз европейских монархов. Мемуаристка не порицает русского государя за невмешательство в греческие дела — она словно входит в его положение. Но в то же время она избегает обычных для себя восхвалений в его адрес.

Весной 1822 года, через шесть месяцев после рождения сына, София приехала в Вильно по семейным делам. Тогда же — видимо, не случайно она оказалась в этот момент в городе — сюда прибыл Александр Павлович, дабы проинспектировать войска. Император узнал о приезде графини, послал спросить: «Не обеспокоит ли он ее своим посещением?» — и получил приглашение. Первым делом при встрече государь задал вопрос о ребенке. Оказывается, после родов София написала Александру Павловичу письмо с просьбой быть заочно крестным отцом. Император «со свойственной ему добротой» согласился, поручив представлять себя русскому посланнику графу Шувалову. Однако католическое духовенство воспротивилось такому обряду. Графиня очень сожалела, что побоялась взять с сына с собой и теперь «не может повергнуть его к стопам» своего государя.