Андрей Дёмкин – Истории русских фрейлин (страница 21)

Находясь в Литве, графиня жадно интересуется пребыванием своего кумира в Париже. Пользуясь доходившими до нее рассказами, она говорит о «большом мужестве» Александра I и опять-таки о его великодушии по отношению к поверженному врагу, в том числе и в занятой войсками союзников Франции. Парижане, пишет она, приняли Александра как «возлюбленного монарха», с искренним восторгом — тем большим, что русский император настоял на предоставлении французам наиболее выгодных из возможных условий мира. Графиня объясняет это, разумеется, природным великодушием царя. Кроме того, всем членам временного литовского правительства, оказавшимся в Париже, Александр разрешил вернуться на родину и «вступить в пользование своими имениями». Словом, мемуаристка не устает приводить примеры благородства и скромности русского императора в ответ на звучавшие в его честь здравицы «восстановителю европейского мира».

Бурный энтузиазм местного населения Александр I встретил и в Англии, куда направился вместе с прусским королем. Народ, когда он сошел с корабля, даже отпряг лошадей и на себе довез экипажи до резиденции. К «великому разочарованию» англичан августейшие путешественники дальше в Лондон отправились инкогнито, чтобы избежать повторения «энергичных демонстраций» восхищения. В английской столице Александр Павлович периодически вынужден был выходить на балкон, чтобы «удовлетворить желание толпы, жадно стремившейся созерцать восстановителя европейского мира». Конечно, у англичан были веские причины для восторга при виде монарха, возглавившего антинаполеоновскую коалицию. Ведь Наполеон всегда подчеркивал, что его главный враг — Англия, Доходило до того, что продавались билеты на места вдоль улиц, по которым Александр проезжал. София отмечает разницу в приеме государя в Париже и в Лондоне. Французы были искренне признательны великодушному победителю, а англичане пышностью и великолепием подчеркивали свое тщеславие. При этом перо графини продолжало славить обожаемого государя. Он был столь скромен и деликатен, что на обратном пути, в Литве, подвез в своем экипаже вдову, которая приняла его за простого офицера. У одного дворянина, тоже его не узнавшего, Александр Павлович пил пиво и удостоился дружеских объятий. Что и говорить: русский император любил путешествовать инкогнито, без свиты, и запросто общался с обывателями.

Скромен был государь и во время возвращения в Петербург: отверг торжественное публичное чествование своей персоны, не принял поднесенного ему высшими государственными учреждениями титула «Благословенный» и не разрешил соорудить себе в столице памятник.

Графиня Тизенгаузен особо подчеркивает великодушие, скромность и любезность императора Александра, когда он, направляясь на Венский конгресс, останавливался в Варшаве и в имении князей Чарторыйских. Среди «многих знатных лиц» на приемах и балах оказалось немало родственников Софии. Но сама она почему-то отсутствовала. Одним из результатов работы Венского конгресса стало принятие Александром Павловичем титула польского короля (с присоединением части территории бывшей Речи Посполитой с центром в Варшаве к Российской империи). «В истинно польских сердцах», утверждает мемуаристка, приписывая полякам собственное отношение к русскому царю, эта новость вызвала «радость» и «общее ликование».

Александру I снова пришлось покровительствовать французам и противостоять «алчности» союзников, когда Наполеон, покинувший остров Эльба ради ста последних дней властвования, был окончательно побежден. Графиня даже утверждает, будто ему пришлось прозрачно намекнуть монархам Австрии и Пруссии, что он готов помочь Франции силой оружия отстоять ее статус великой державы. Под впечатлением от поступков русского императора она сочинила молитву за него, в которой просила Провидение хранить государя, поддерживать и в битвах, и в управлении империей, а также хранить от опьянения властью — столь рокового для всех правителей.

Когда в октябре 1815 года Александр I въехал в Варшаву, чтобы короноваться польским королем, он вполне ощутил энтузиазм местных жителей. В Варшаве чередой шли «блестящие празднества», где собиралось «самое избранное общество». Мать Софии жила в это время в городе и была представлена царю. Поляки имели причину радоваться: русский царь, он же новый король, даровал им конституцию, «основанную на кодексе Наполеона», сенат и право созыва сеймов (парламентов). Заметим, что русские земли Российской империи такого подарка не удостоились.

Новая встреча Софии с Александром Павловичем состоялась в Вильно. Вначале заговорили о городах. Тут выяснилось, что Варшава «не удовлетворила ожидания» императора: «Неправильно построенные здания, грязные улицы». Не лучше и Париж: «Грязный город как в нравственном, так и в физическом отношении». В Лондоне, сказал император (разумеется, в передаче графини), «нет прекрасных зданий, украшающих Париж, но там несравненно больше порядка, аккуратности и чистоты». С восхищением государь отзывался и об английских парках. Лестных слов императора удостоились поляки и польское общество. Александр Павлович даже посетовал, что еще «не выполнил... всех... обещаний по отношению к ним». Он прямо заявил, что австрийцы и пруссаки противились его планам в отношении Польши. Их же император ругал за «остервенение и жадность», за желание «воспользоваться правом мести» по отношению к поверженным французам и при этом добавил, что «надо мстить, лишь воздавая добром». В общем, сыпал сентенциями, которые боготворящая его графиня называет «прекрасными словами в устах величайшего государя в мире».

В это время в Литве стали распространяться слухи об образовании в Петербурге «русской партии, недовольной тем вниманием, которое государь оказывал полякам». Графиня Тизенгаузен была в числе тех, кто воспринял это со всей серьезностью. Она даже упрекнула Александра Павловича в том, что «он закрывал глаза на огонь, тлевший в его собственном государстве». Действительно, преимущественное внимание Александра I после победы над Наполеоном к европейским делам, его частые заграничные вояжи, вовлеченность в дела Священного союза, заключенного с Пруссией и Австрией, а также предоставление таких политических прав Польше и Финляндии, о которых не могли мечтать коренные территории империи, — все это вызвало ропот части русского общества.

На балу они танцевали вальс; впрочем, тура с императором удостоились и некоторые другие дамы. После бала наша героиня с тетушкой и зятем сразу отправились в Товяны, чтобы подготовиться к приезду туда Александра. Граф Тизенгаузен, слишком долго колебавшийся в своих привязанностях, был холодно принят государем, а потому счел за благо дочь не сопровождать. София же, всегда готовая замолвить словечко за близких, не имела возможности попросить за отца и братьев ни в Вильно, ни в Товянах, поскольку все ее разговоры с Александром Павловичем происходили в присутствии третьих лиц. Из-за этого она была не в духе, и даже в какой-то момент, когда показалось, что дело с отцом совсем плохо, ей «едва не сделалось дурно». Ее «глаза были красны от слез», и некоторые присутствующие тут же поспешили сделать ошибочные выводы о взаимоотношениях Софии и императора. Александр же сделал вывод, что она не здорова, и помнил об этом даже спустя год, при следующей встрече.

Закрывая тему 1812 года, мемуаристка пишет о распоряжении царя разжаловать в солдаты генерала Тухлова, позволившего себе в 1812 году «грабить в Литве». Разумеется, это нашло одобрение у польско-литовской знати. Не обошла она вниманием и такой чувствительный для католической Польши вопрос, как удаление из империи иезуитов. Православная церковь давно уже была недовольна их активной пропагандой, особенно в высшем свете. «Многие придворные дамы, — пишет София, — тайно от своих семейств перешли в иезуитство».

В 1816 году наша героиня снова встретилась с Александром Павловичем — на балу в Варшаве. Танцуя с ней, государь вдруг пожелал нанести ей визит. Графиня сказала, что вряд ли сможет принять его, поскольку занимает в городе «плохое помещение», но заметила, что ее мать, чьи апартаменты (заметим, в том же доме) значительно лучше, «будет счастлива заменить» ее. Можно представить изумление императора, когда он услышал это. Разумеется, он желал встретиться тет-а-тет с молодой графиней, а не с ее пожилой матерью.

Но Александр Павлович проявил настойчивость. На следующий день, приняв парад войск, он неожиданно приехал к графине. «Несколько смущенная», она надеялась, что император все-таки направится к матери. Но не тут-то было! Государь «одним прыжком с подножки кареты» вошел «в комнату рядом с моей спальней», — пишет София. «Он рассмеялся при виде моего смущения, попросил извинения за свою нескромность и сказал, что ему сообщил мой адрес его лакей». Видя нерешительность девушки, государь подал ей руку, прося указать ему дорогу. «Волей-неволей пришлось вести его в комнату, где царствовал полный беспорядок». В общем, Александр Павлович явно претендовал на интимное свидание, хотя София и пишет — вероятно, чтобы не дать повода подозревать ее в особых отношениях с императором, — что «Александр ради развлечения любил делать утренние визиты дамам, не предупредив их заранее».