Андрей Дёмкин – Истории русских фрейлин (страница 20)

Одетые кто как мог, чтобы уберечься от холода, солдаты разбитой «Великой армии», пишет графиня, «уже не признавали никакой власти». Отец Софии из «сострадания» приютил нескольких французов, но вскоре вынужден был бежать вместе с ними. Дело в том, что граф Тизенгаузен вошел при французах во временное правительство Литвы и теперь боялся расплаты. Еще раньше, опасаясь, что русские не простят им сотрудничества с французами, уехали братья Софии. Сама она, однако, осталась... В глубине души она была уверена, что ее кумир Александр I не допустит расправы над теми, кто пошел за Наполеоном.

Вступление русских войск в Вильно не вызвало серьезных проблем для графини. Разве что казаки хотели реквизировать карету, но стоило ей выйти к ним и повысить голос, как они оставили ее в покое. Через два дня в город приехал М. И. Кутузов, с которым графиня была «давно знакома». Фельдмаршал «очень хвалил» ее поведение на представлении Наполеону (оказалось, что слух об этом распространился в русской армии) и, между прочим, сказал, что напрасно граф Тизенгаузен «уехал и не доверился великодушию его величества». Мало того, Кутузов дал в честь Софии «вечер» и представил ее генералам, сказав: «Вот молодая графиня, надевшая шифр перед лицом Наполеона». Сама София называет свой поступок «простым и естественным», но окружающие явно склонны были его героизировать.

Война для обывателей Вильно закончилась, но еще долго напоминала о» себе. Полиция насчитала до 40 тысяч французских трупов в окрестностях города, да и на самих его улицах можно было увидеть замерзающих наполеоновских солдат, до которых победителям не было дела. В городе началась эпидемия. София проявляла сострадание к несчастным: она приютила сначала одного француза, затем целую семью — ведь за армией Наполеона в надежде на поживу ехали целые обозы гражданских, которые теперь, брошенные всеми, оказались в ужасном положении. Она негодовала на грубую предприимчивость казаков, которые к трофеям, захваченным у французов, приравнивали детей, потерявших при отступлении наполеоновской армии своих родителей, и устраивали ими бойкую торговлю.

На пятнадцатый день в город приехал Александр I. Девушка, узнав об этом, заплакала и воскликнула: «Ангел здесь! Мы все будем спасены!» И уже днем к ней явился граф Толстой и передал «благодарность нашего обожаемого государя». Граф спросил: может ли Александр Павлович навестить Софию вечером? «Я была счастлива при мысли, что опять увижу государя», — восклицает мемуаристка. Правда, ее «смущало», что отец и братья последовали за французской армией, но «ангельская доброта» явившегося в гости государя ее успокоила. Он сказал, что «признателен» ей за доказательство преданности — имея в виду, разумеется, все тот же шифр фрейлины русского двора при представлении Наполеону. София пишет, что «безбоязненно наслаждалась счастьем видеть и слышать» Александра Павловича.

Наша героиня весьма подробно передает «приятный» разговор с русским царем в тот вечер. Вначале он со свойственной ему деликатностью заметил, что не обвиняет литовцев в их увлечении идеей свободы. К тому же многие уступили силе, став сотрудничать с завоевателями (этим он оправдал поступок отца и братьев Софии). Император коснулся военной стратегии, заявив, что отступление русской армии было оправданно, поскольку ей противостоял очень сильный противник, ведомый прославленным полководцем. Интимность встрече придал рассказ о личных переживаниях. Александр признался, что «много перестрадал и сильно тревожился» — дескать, эта «несчастная кампания стоила ему десятка лет жизни». Мемуаристка подчеркивает, что император-победитель назвал победоносную кампанию «несчастной». Произошло это, по ее мнению, от «великодушного сердца», которое «не могло радоваться своими успехами при виде страданий всего человечества». Графиня пишет, что, когда Александр I видел поверженных врагов (от встреч с которыми его тщательно оберегала свита, но совсем уберечь не могла), он оказывал им всевозможную помощь — и тут же сравнивает его и Наполеона, разумеется, не в пользу последнего.

Разговор продолжался. Александр Павлович стал расспрашивать Софию о Наполеоне. Он отметил «удивительную смелость» девушки, не побоявшейся того, «перед кем дрожали даже мужчины». На это наша героиня ответила, что для нее «было счастьем» дать Александру Павловичу «единственное доказательство преданности, которое было в моей власти». Внешность Наполеона молодая фрейлина назвала не соответствующей его гению. Император заметил, что такое же впечатление вынес и он. Тут барышня пококетничала: «Несмотря на чрезвычайную доброту вашего величества, я испытываю бóльшую робость в вашем присутствии, чем когда меня представили Наполеону». Александр Павлович подхватил игру: «Как... неужели я внушаю вам страх?» София продолжала: «Да, ваше величество, страх заслужить ваше неодобрение».

Затем государь стал говорить о «непредусмотрительности» императора французов, который вторгся в «опустошенную страну с шестьюстами тысячами человек без всякого провианта и жизненных припасов», что вызвало повальное неповиновение и мародерство. Досталось Наполеону и за его заблуждение, что он сможет «легко поднять русский народ, соблазнив его в разных прокламациях перспективой свободы», и за попустительство оскорблениям религиозных чувств православных. Упомянул августейший гость и о зяте Наполеона маршале Мюрате, пожурив его за пристрастие к причудливым одеяниям, а затем вынес ему приговор: императору французов, сказал он, следовало расстрелять Мюрата за то, что он «уничтожил французскую кавалерию» (под этим подразумевалась нераспорядительность маршала, который командовал резервной кавалерией и допустил повальный конский падеж).

София замечает, что, пока они говорили, она «щипала корпию». Во время войны это занятие, состоявшее в выщипывании из тряпок волокон, использовавшихся затем в качестве ваты, было чуть ли не обязательным для светских дам. Следя за ее руками, император сказал: «Хотелось бы быть раненым, чтобы пользоваться этой корпией». А чуть позже позволил себе такой пассаж: «Не знаю... что мне вздумалось читать курс морали, беседуя с хорошенькой женщиной». Брошенные как бы невзначай, эти фразы трудно истолковать иначе как попытку сблизиться с молодой собеседницей. Свидание за чашкой чая тридцатипятилетнего императора и двадцатидвухлетней графини вообще было полно прозрачных намеков на возможное развитие отношений...

Хотя это, наверное, все-таки не было главным в их беседе. София утверждает, что государь продемонстрировал хорошее знакомство с трудами мыслителей эпохи Просвещения и выказал себя «философом на троне» (так Александра I назвал Наполеон, и с этим мемуаристка согласна), который помнит об ответственности перед Богом за жизни своих подданных и печется о благе всего человечества. В то же время он не кривит душой, когда говорит: «Престол — не мое призвание». Между прочим, Александр Павлович сказал собеседнице, что «всем государям и европейским народам нужно сговориться между собой, чтобы любить друг друга и жить в братстве».

Несколькими днями позже графиня Тизенгаузен была приглашена к фельдмаршалу Кутузову на вечер, куда приехал и Александр!. Кутузов сообщил Софии, что государь подписал указ об амнистии жителям Литвы, сотрудничавшим с наполеоновской властью. Таким образом, подданным, которые предались врагу, было обещано «забвение и прощение».

Графиня описывает свои последующие беседы с императором. Они касались посещений госпиталей. Александр Павлович пугал свою собеседницу жуткими картинами штабелей из трупов. У Софии «кровь леденела в жилах». Ее восхищало, что государь считал для себя подобные испытания обязательными. Вообще во время пребывания в Вильно русский император всячески укреплял свой светлый образ в глазах подданных: он и отец солдатам, и бесстрашный посетитель госпиталей, не боявшийся «зловредного, заразного воздуха», и попечитель пленных.

Их разговоры опять и опять касались личности Наполеона. Более всего в них затрагивались вопросы политические. Император говорил, что Бонапарт «мог дать Европе мир», но не захотел этого. Теперь же он сам намеревался как можно скорее замирить континент. Необходимо было, считал он, предотвратить восстановление мощи наполеоновской армии и решить, какой будет Франция после Наполеона.

Иногда, однако, говорили и о личном. Александр Павлович как-то раскрыл свои сокровенные мысли: «Вы не можете себе представить... до какой степени испорчены у нас нравы. Никто не верит в истинную дружбу, в бескорыстное чувство к женщине». Конечно, он вынес подобные впечатления прежде всего из великосветских гостиных. Собеседники касались и «тяжелой» для графини темы ее семьи. Вероятно, по совету императора София написала письмо отцу, в котором советовала ему вернуться. Но граф Тизенгаузен последовал дальше за отступавшими французами.

Последняя из этой серии встреч царя и графини завершилась характерными фразами. Император «самым мягким тоном» сказал: «Вспоминайте иногда обо мне». — «О, боже мой, — воскликнула я, — я это делаю во все мгновения моей жизни!»

Русское командование выделило графине Тизенгаузен охрану из казаков, и она отбыла из Вильно в имение. София испытывала тревогу, подогреваемую окружающими, что имение может быть секвестровано властями, поскольку отец все не возвращался. Однако благодаря вмешательству графа Толстого дело было улажено.