Андрей Дёмкин – Истории русских фрейлин (страница 19)

Став фрейлиной и обретя при этом не самые обременительные обязанности, София окунулась в мир светских удовольствий. Шел бал в имении Закрет под Вильно, только что купленном Александром I. После двух танцев со светскими дамами, женами генералов Беннигсена и Барклая-де-Толли, государь танцевал с Софией. «Безграничная галантность государя не поддается описанию», — отмечает мемуаристка. В разговоре император осведомился, где она собирается жить в Петербурге, и бросил роковую фразу: «На месте графа (отца. — А. Д.) я никогда бы не расставался с вами». София сочла это прямым предложением стать фавориткой. А с государем, похоже, случился приступ романтизма. Когда гости оказались в саду, он заговорил о луне и сказал, что она — лучшая часть праздничной иллюминации, называя, впрочем, ее фонарем, что показалось Софии «весьма непочтенным».

Позже София узнала, что незадолго перед этим император получил известие о вторжении войск Наполеона в Россию. Может быть, война помешала состояться роману Александра I и графини Тизенгаузен? Во всяком случае, не видно, чтобы девушка решительно этому сопротивлялась, хотя ее отец явно этого не желал.

Через три дня Александр I покинул Вильно. Ушли русские войска. София пишет, что они отступили в полном порядке, и это «не было бегство, как уверяли некоторые». Двинулись на запад и многие русские с семьями. Тизенгаузены уезжать не собирались.

В Вильно пришла наполеоновская армия. И кого же София увидела первыми? Поляков! Они бежали по городу «с веселым видом, махая своими флагами национальных цветов». В городе царило ликование. Ее «преданность его величеству» тут же куда-то исчезла. «При виде этих истинных соотечественников сердце мое умилилось, — пишет София. — Я почувствовала, что родилась полькой». Дело в том, что род Тизенгаузенов, хотя и имел немецкие корни, за столетия жизни в Польско-Литовском государстве ополячился. Правда, София замечает, что «эта чудная минута промелькнула, как миг». Минутный ее порыв сник при виде вооружившегося виленского простонародья, увлеченного иллюзией восстановления независимости, — София называет ликующую толпу под окнами «подонками населения».

Здесь необходимо пояснение. Речь Посполитая как государство перестала существовать в 1795 году, когда ее земли разделили между собой Австро-Венгрия, Россия и Пруссия. София родилась незадолго перед этим, и вся ее жизнь протекала на территориях, перешедших к России. То есть всю свою сознательную жизнь она была российской подданной. Однако идея восстановления польско-литовского государства витала в воздухе. Ею и воспользовался Наполеон, чтобы привлечь на свою сторону поляков и литовцев и использовать их как «пушечное мясо». На землях, отобранных у Австрии и Пруссии, император французов образовал вассальное герцогство Варшавское. Более того, поход 1812 года на Россию официально им был назван Польской кампанией. Поэтому поляки и литовцы по численности стояли на третьем месте (после собственно французов и немцев из многочисленных государств) в его многонациональной «Великой армии». Именно они находились в авангарде наполеоновских войск, вошедших в Вильно.

Разумеется, отрезвляюще на девушку подействовал и отец. Граф Тизенгаузен, «мудрый и осторожный... основательно боялся этих патриотических движений». Он даже воскликнул: «Сумасшедшие! Безумцы!» И прибавил, что русские «в нескольких шагах» и все может перемениться. Через три дня у отца вообще «явились роковые предчувствия относительно исхода этой войны» при виде беспорядка и отсутствия дисциплины в наполеоновской армии. Бросалась в глаза «непредусмотрительность» ее вождей, скудость провианта и жизненных припасов.

В городе сразу же возник острый недостаток продовольствия. «Великая армия» не церемонилась с местным населением. Все годное для пропитания людей и лошадей реквизировалось. Обыватели, поначалу приветствовавшие наполеоновских солдат как своих освободителей, вслед за горечью разорения испытали горечь разочарования. Рассказы о мародерстве французов «ежедневно поражали наш слух и наполняли скорбью наши сердца», — пишет мемуаристка.

Наполеон, как ей кажется, «вступил в Вильно встревоженный и недовольный». Он полагал, что сразу же навяжет русским генеральное сражение. Но русские полководцы делали все, чтобы отдалить развязку. Русская армия отступала, и становилось ясно, что она выполняет какой-то план. А тут еще пришло известие, что русские заключили мир с Турцией, и Наполеон от него «пришел в бешенство». На торжественной аудиенции он «в бессвязных, туманных, неясных словах» объявил о восстановлении Польши и избрании короля.

Как видим, София без какого-либо пиетета описывает «владыку полмира». Более того, она позволила себе и фрондировать! На одном из вечеров после того, как местные дамы, развлекаясь, своими «избранниками» назвали Наполеона, его братьев и маршалов, наша героиня затруднилась в выборе, заметив, что не знает этих господ. Дамы были поражены ее «глупым ответом». В другой раз, если верить мемуарам, София позволила себе прилюдно другую «наивность», заметив, что счастливы те сельские обыватели, которые еще не видели французов, намекая на разорение тех мест, где проходила наполеоновская армия. Впрочем, мемуары писались после всех этих событий, когда Наполеон был разбит, и не исключено, что графиня просто пыталась представить себя в более выгодном свете.

София старается объективно оценить Наполеона. На торжественное представление императору французов в Вильно «литовских дам» графиня Тизенгаузен явилась с шифром фрейлины русского двора (то есть со знаком, представлявшим собой брошь в виде монограммы императрицы). Другие дамы стали уговаривать Софию снять шифр. Но она упорствовала, готовая к ответной, как она пишет, «резкой выходке» Наполеона. Как видим, фрондерство графини Тизенгаузен продолжалось. Но французский император никакой «выходки» себе не позволил и лишь заметил, что ее придворное отличие — «большая любезность со стороны императора Александра». «Можно оставаться хорошей полькой и носить шифр», — добавил он. София пишет: «Наполеон даже в женщине умел ценить проявления сильного характера». Она утверждает, что не испытала «внушительного впечатления» и «волнения» в его присутствии. Ведь ее романтическая натура представляла императора французов «в сверкающем образе гения», а увидела она «человека маленького роста, толстого, постоянно переминавшегося с ноги на ногу, с гладкими, прилизанными волосами, с довольно красивыми (хоть что-то хорошее сказано! — А. Д.) но маловыразительными чертами лица».

Спустя восемь дней пребывания Наполеона в Вильно графиня уже называет его армию «сбродом чужестранцев, которые шли на войну против собственного желания и ненавидели того, кто вел их». Она описывает бал, который ее двоюродный брат дал «в день польской конфедерации», и «роскошный пир», который посетил Наполеон, и пишет, что в это самое время «на улице человек умер с голода». В адрес кузена слов укоризны она не находит, этот резкий контраст ей важен для характеристики Наполеона — в нем она видит предзнаменование, что император французов вскоре «похоронит свои войска в снегах России». Появление Наполеона на балу дает графине повод сказать о нем еще более нелестные слова: она изображает его существом высокомерным, никогда «не пресыщавшимся» постоянными восхищениями льстецов в свой адрес. Трудно сказать, сразу ли, прямо тогда, или же по прошествии ряда лет, когда писались мемуары, София поняла, что национальные кокарды, надетые польско-литовской знатью, — это «патриотическая побрякушка», а ее надежды на дарование Наполеоном независимости — иллюзорны.

Позже, катаясь верхом в компании знакомых, графиня Тизенгаузен как-то посетила имение Закрет, где совсем недавно она была на празднике у Александра I — по ее мнению, «самого любезного из всех государей». Теперь прекрасный дворец представлял собой груду развалин. С ностальгией София пишет, что лошади «шагали по паркету, на котором я танцевала с императором Александром... Крапива и чертополох росли теперь в тех местах, где раньше цвели розы и спели ананасы...» И в этом тоже были виноваты французы.

На фоне этих печальных картин графиня с теплотой отзывается об Александре Павловиче. За то, что «чувствительный» император отказался последовать совету генералов при отступлении «опустошить всю Литву и вывести из нее всех жителей», она называет его «ангелом». Здесь она приводит мнение об Александре, сообщенное Наполеону «старым французским эмигрантом» и ректором Виленского университета, которые характеризовали русского царя самым положительным образом. Во всем этом ощущается явное восхищение Александром. Он «мудр и осторожен», но в самые тяжелые дни для страны «твердо» решает, что императорская семья останется в Петербурге, даже если над столицей нависнет французская угроза.

Разумеется, обитатели Вильно узнавали о событиях кампании 1812 года с опозданием. Французская администрация отнюдь не стремилась распространяться о неудачах своей армии. В городе «продолжались танцы, спектакли, развлечения, ибо французам прежде всего нужны удовольствия». Но вот стало известно, что мимо Вильно «секретно» проехал Наполеон, остановившись у городских ворот лишь для того, чтобы позавтракать. София описывает, как император шутит со свитой, а в это время правивший лошадьми ямщик мерзнет на морозе (вряд ли графиня лично наблюдала эту картину, но она ей понадобилась, чтобы лишний раз сказать о французском императоре недобрые слова). Для нее «хорошее настроение» Наполеона и все его поведение — верх жестокосердия: ведь три четверти французской армии погибли от истощения и холода.