Андрей Дёмкин – Истории русских фрейлин (страница 16)

Роксандра по поручению Елизаветы Алексеевны включилась в агитационную работу по опровержению в обществе «нелепых слухов» о дворе и императорской семье. Вести ее было тем легче, что поведение Александра I было безукоризненным. Внешне он излучал спокойствие и твердую уверенность в победе над врагом. Но Роксандра, наблюдавшая государя вблизи, подметила сдвиг в его духовном мире именно летом 1812 года. По ее словам, воспитанный на идеологии Просвещения, император до этого момента «оставался деистом», но под влиянием «гибели Москвы» обратился к «истинному православию». В известном смысле этому способствовал друг юности Александра Павловича — князь А. Н. Голицын, с которым они в свое время предавались всевозможным забавам. Князь «остепенился и стал читать Библию» — вот и Александр I как-то попросил супругу дать ему Библию, чему та несказанно удивилась. Собственноручные пометки на полях книги и позже слышанные мемуаристкой личные признания императора свидетельствовали, что чтение Священного Писания «укрепило» дух и «сделало христианином» русского царя.

Известие об освобождении Москвы и отступлении Наполеона захватило «сердце и голову» Роксандры. Она «трепетала», волнение ее «облегчалось потоками слез». Глубокое потрясение двадцатишестилетней фрейлины выплеснулось в «чувство благородной любви к отечеству». Она рассказывает о разговоре с Александром I перед его отъездом в действующую армию. Государь, по словам Роксандры, сам пожелал побеседовать с ней, оценив ее достойное поведение в тяжелые летние дни 1812 года. После рассуждений о противоречивом характере Наполеона, с которым русский император познакомился в 1807 году в Тильзите, Александр Павлович высказал твердое намерение закончить войну в Париже.

В 1813 году Роксандра хотя и жила «уединенно», но по своим обязанностям продолжала состоять при императрице Елизавете Алексеевне. Продолжались их долгие прогулки, но уже по царскосельским окрестностям. Кроме того, государыня занялась благотворительностью, в частности вспомоществованием размещенным в окрестностях столицы военнопленным наполеоновской армии. Роксандра предпочитала устраниться от взаимных «пикировок» дворов Елизаветы Алексеевны и Марии Федоровны (последняя проживала в Павловске). Она признается, что свет ей внушал чувство «горечи». Ее «сердце... мало-помалу вяло», ей приходилось расставаться с дорогими ей мечтами. Кроме того, семейство «было совсем разорено войною». К довершению напастей отец, получивший было должность бессарабского губернатора, тяжело заболел. Тут опять проявился практицизм Роксандры. Пользуясь близостью ко двору, она сумела выхлопотать у Александра I «пенсион» для отца и место в русском посольстве в Вене для брата.

Жизнь ее текла скучно. Единственным «увлечением» в это время стала дружба с Софьей Петровной Свечиной, которая в ранней юности была фрейлиной императрицы Марии Федоровны, а позже прославилась литературными трудами и тем, что, позже приняв католичество, исключительно ревностно исповедовала новую веру, и, когда она умерла, ходили слухи о ее канонизации католической церковью. Почти ровесницы, они ощутили «согласие вкусов и наклонностей, взаимное сочувствие, сладостное созвучие душ». В заботах, выпавших тогда на долю Роксандры, эта дружба ее «утешала». А забот хватало: осенью того же года в Петербург приехали отец и мать. Родители дряхлели, отец с трудом ходил. Все хлопоты по уходу за престарелыми родителями легли на плечи Роксандры.

Ее положение при дворе становилось «нерадостным». Вокруг были интриги, придворные недолюбливали ее за близость к императрице и делали все, чтобы настроить Елизавету Алексеевну против нее. Роксандра утверждает, что из-за этого «пошатнулось» ее здоровье и она даже стала подумывать об отпуске. В основе «нездоровья», вероятно, лежала обида — государыня собиралась в поездку по Европе, и был пущен слух, что Роксандр окажется вне ее свиты. Но ситуация разрешилась в благоприятную для нее сторону, и 19 декабря 1813 года Роксандра отправилась вместе с императрицей в заграничное турне. Судя по всему, ей пришлось мобилизовать весь свой ум и характер, чтобы не пасть жертвой придворной интриги.

Дальняя дорога навевала на Роксандру разнообразные мысли — ведь она впервые покидала «холодную» Россию, где испытала «удовольствия и скорби». Как натуру романтическую ее воодушевлял «народный восторг», с которым встречали путешественников из России в Германии. Но при этом на моральном состоянии императрицы Елизаветы Алексеевны, по ее словам, отражалось то, что она была «супругой покинутой, бездетной и безнадежной».

В Берлине Роксандра смогла впервые посетить могилу старшего брата. Описание скорби и «печального места» кажется чужеродным вкраплением в нарисованной ею картине впечатлений от виденных городов и придворных церемоний, в которых она участвовала. Между делом Роксандра упоминает о своей первой встрече с будущим супругом — министром иностранных дел Веймарского герцогства, графом Альбертом-Каэтаном Эдлингом. Он показался нашей героине «добрым и любезным» — и только! Ни он, ни она «никак не воображали» в 1814 году, что судьба свяжет их узами брака.

Княжна Роксандра Стурдза, как мы все более убеждаемся, представляла собой довольно необычное явление среди фрейлин русского двора. Ей чужды были интриги, она не разменивалась на внешнюю сторону придворной жизни, объявляла ее «пошлой и скучной». Собственно, уже в начале мемуаров она дала понять, что служба при дворе стала для нее способом занять приличествующее ее роду положение в обществе, а также помогать семье. Эта расчетливость вполне уживалась в Роксандре с отсутствием стремления к чисто женскому успеху в обществе — мужчины ее, судя по всему, мало интересовали. При этом она была глубоко религиозна. Не случайно во время европейского путешествия Роксандра с радостью общалась с лицами, «горячо и добросовестно посвятившими себя созерцанию предметов божественных».

В Бадене Роксандра «сблизилась» с мистической писательницей баронессой Варварой Крюденер, имевшей большое влияние на императора Александра I, и писателем и философом Иоганном Генрихом Юнг-Штиллингом, которые, как пишет она, «полюбили» ее. Роксандре это было «особенно дорого», поскольку в их обществе она могла «спасаться от пошлости и скуки двора». Причины подобной «любви» Крюденер (годившейся ей в матери) и Юнг-Штиллинга (подходившего ей в деды) в их общей склонности к сверхъестественному. Причем Крюденер (которая, с подачи многих мемуаристов, вошла в историю с клеймом ханжи) в представлении Роксандры была наставницей нищих, убогих, детей и «некоторых светских людей» в «исканиях Бога». Добавим, что Александр I сблизился с баронессой именно на этой почве. Правда, Роксандра признает, что Крюденер не избегла «заблуждений», но всегда отличалась добротой и участием к страданиям ближних. Юнг-Шиллинг — душа «горячая и чистая», жил, как она считает, по-христиански, но, будучи протестантом, проявлял склонность к «фантастическим теориям». Роксандра особо отметила вечера в его доме, которые были гимном духовности; ее сердце, когда она оказывалась там, «расширялось». Умевшая похлопотать за нуждающихся, фрейлина упросила императрицу выделить Юнг-Шиллингу пенсию, а через князя А. Н. Голицына император Александр I оплатил долги писателя.

На почве общего увлечения творчеством баронессы Крюденер и Юнг-Шиллинга общение Александра I и фрейлины приобрело оттенок интимности. Александр Павлович, беседуя, порой «с нежностью» брал ее за руку... Мемуаристка замечает, что память о «благородных и чистых» отношениях с государем для нее «сладка».

Что же до придворной службы, то она все больше тяготила Роксандру. Она скучает во время официальных церемоний и обедов и с нескрываемым презрением отзывается о царедворцах. Дошло до того, что однажды, во время разговора с Александром I, она откровенно заявила, что «в глубине души республиканка, терпеть не может придворной жизни и не придает никакой цены чинам и происхождению». Государь оценил откровенность собеседницы и даже позволил себе заметить, что за это признание полюбил ее «еще больше», а также сознался в аналогичных мыслях. В самом начале царствования Александра I такие высказывания не вызвали бы удивления, но теперь выглядели по меньшей мере странно. Накануне Венского конгресса 1814 года и в перспективе — Священного союза (акт подписан в 1815 году), суть которого была во всемерной поддержке легитимных монархий, сочувствие Александра I республиканизму вряд ли могло быть искренним — вероятнее всего, он просто подыгрывал молодой восторженной фрейлине.

Говоря с императором, Роксандра не преминула представить государю в выгодном свете графа И. Каподистрию, которого он уже начал приближать к себе. В мемуарах она замечает, что регулярная ее переписка со старым знакомым дала повод обществу обсуждать их возможный брак, и отвергает эти домыслы, добавляя, что в основе их переписки лежало желание способствовать освобождению Греции от турецкого господства. Эта проблема в какой-то момент всецело захватила Роксандру. Не случайно ее следующий разговор с императором касался судьбы другого греческого патриота — князя А. Ипсиланти, как мы знаем, родственника княжны Стурдза.