Андрей Дёмкин – Истории русских фрейлин (страница 15)

В 1808 году ее брат, семнадцатилетний Александр, поступил на службу в российский МИД, ему покровительствовал сам канцлер граф Н. П. Румянцев. Но вот длительная болезнь младшей сестры (видимо, нагнавшая страху на семью из-за воспоминаний о ранней кончине старшей дочери) и отъезд в русское посольство в Вену графа Каподистрии не лучшим образом повлияли на самочувствие Роксандры. Она замечает, что без Ивана Антоновича в их доме «стало пусто» и сама она ощутила одиночество. Это чувство заставило нашу героиню искать новое поприще для деятельности. И тут она сближается с графиней Варварой Николаевной Головиной. У той было подруга, в свое время бывшая придворной дамой казненной французской королевы Марии-Антуанетты, — принцесса Л. Э. Тарант. Надо сказать, что обе эти женщины были намного старше Роксандры: Головина на двадцать, а Тарант — на сорок с лишним лет. То есть первая годилась ей в матери, а вторая — в бабушки.

к тем, кто старше ее. Она как будто не слишком привечает ровесников. С другой стороны, двадцатидвухлетняя фрейлина, уже знакомая с петербургским светом, не могла не знать о неоднозначной оценке в обществе поведения графини Варвары Головиной. Она прямо пишет о «привязанности» Головиной к императрице Елизавете, даже об «обожании и любви», и что их отношения расстроили «придворные происки». Головиной и императрице Елизавете Алексеевне даже приписывали скандальную связь, и Александр I имел по этому поводу «крупный» разговор с женой. Возможно, конечно, что все это досужие сплетни, но кружок Головиной — Тарант ординарным явно не назовешь. Роксандра пишет, что Головина привлекла ее внимание «любезностью, изяществом и дарованиями». Тарант же была «странной женщиной», в наружности и приемах которой «было что-то отталкивающее», а «сильный характер соединялся с самым узким умом».

Поведение и «слава» этих дам отнюдь не коробили молодую княжну Стурдза. Что было больше в мотивации ее поведения в их обществе: искреннего интереса или расчета? Как нам представляется, имело место и то, и другое. Роксандра утверждает, что «приноровилась» к склонной к «предрассудкам» принцессе, поскольку «питала уважение к ее несчастиям и верности королевскому семейству». «Восторженная» Головина казалась ей и трогательной, и смешной, и забавной. При этом единственным практическим результатом общения с ними мемуаристка представила возникший у нее глубокий интерес к императрице Елизавете Алексеевне. Протекции знакомых помогли молодой фрейлине «поместиться» при жене Александра!. Роксандра замечает, что графиня Ливен легко могла бы определить ее на место при императрице-матери Марии Федоровне. Но Роксандра, оказавшись перед выбором, который она называет «трудным», захотела быть фрейлиной Елизаветы Алексеевны. Она объясняет это чисто моральными причинами, стремлением помочь «несчаст-тических мечтах девушка желала стать Елизавете Алексеевне «другом» и «готова была посвятить себя ей».

Время, проведенное ею при государыне в качестве фрейлины (1811–1816 годы), — самое важное в ее жизни, а наблюдения, сделанные и занесенные в дневник, — самое ценное, что в нем есть.

При всей мечтательности Роксандры мы не можем не обратить внимания на ее практицизм. Чуть раньше сообщения о своем романтическом порыве она пишет, что ее родители уехали в деревню, а младший брат остался на службе в Петербурге. Молодой и неопытный, он нуждается в поддержке старшей сестры, которой, в свою очередь, дабы эта поддержка была действенной, следует занять при дворе более прочное положение, что и определило необходимость стать приближенной одной из императриц. Трудным же выбор «патронессы» был потому, что придворные обеих императриц соперничали между собой, равно как и соперничали свекровь и невестка, в том числе и во влиянии на Александра!. Ливен, давняя знакомая Роксандры, была подругой императрицы-матери и «выразила свое огорчение», когда узнала, что Роксандра хочет стать фрейлиной императрицы-невестки. С ее подачи Мария Федоровна желала видеть княжну Стурдза в своем окружении. В то же время Елизавета Алексеевна благодаря рекомендациям Головиной тоже пожелала приблизить к себе нашу героиню и, по словам Роксандры, «была очень довольна» тем, что смогла опередить свекровь. Возможно, борьба за Роксандру двух императриц несколько преувеличена, но ясно, что даже намек на нее «льстил» самолюбию фрейлины.

Вот как передает наша героиня свои первые впечатления о Елизавете Алексеевне, которую имела возможность наблюдать в течение целого дня. Утром обязательны были длительные пешие прогулки, а по вечерам в покоях собирались приглашенные. Елизавета Алексеевна предстала перед княжной натурой противоречивой: «воображение — пылкое и страстное, а cердце — холодное и неспособное к настоящей привязанности». Из-за этого, по мнению Роксандры, императрица не могла «возвратить» себе супруга-императора. Роксандра же «в молодых мечтах» надеялась на примирение августейшей четы, хотя реальный взгляд на вещи побуждал ее признавать невозможность такого примирения. Александр I вообще «любил общество женщин», «любезничал» со всеми представительницами прекрасного пола. Его избранница Мария Антоновна Нарышкина затмевала всех своей «идеальной красотой», достойной кисти Рафаэля. Подчеркнуто просто одетая, она «украшалась лишь собственными прелестями».

Роксандра утверждает, что за эту связь государя в обществе «осуждали», а его супругу — «жалели». Мемуаристка считает, что «народ» желал видеть в Александре I и Елизавете Алексеевне «счастливую семейную пару, окруженную детьми». Мы понимаем, что «народ» в представлении княжны Стурдза — это все то же петербургское общество. Но вся трагедия этой семьи в том, что рождавшиеся дети скоро умирали. То же можно сказать о детях Александра I от Нарышкиной. Можно предположить, что «виной» тому был сам император. С годами он стал воспринимать это как Божью кару за свою вовлеченность в заговор против отца. Елизавета Алексеевна могла бы попробовать «вернуть» мужа, проявив чуткость, отзывчивость. Но государыня была горда, неприступна, не желала сделать первый шаг в нужном направлении, к тому же на нее оказывали «дурное влияние» придворные кумушки из ее окружения.

Наступил 1812 год, началась война с Наполеоном. В Турции по обвинению в связях с Россией были казнены дяди Роксандры, князья Дмитрий и Пайонт Мурузи. Брат Александр был причислен к свите адмирала Чичагова, отправившегося командовать Молдавской армией. Вместе с Чичаговым в армию отбыл и князь Скарлат Стурдза. Роксандра осталась в Петербурге одна (мать и младшая сестра находились в имении). Она жила на так называемой «летней даче», во дворце на Каменном острове, где находилась резиденция императрицы Елизаветы Алексеевны. Роксандру поражали простота дворца и его живописные окрестности. Для нее было странно, что «дача» не охранялась и «злоумышленники» при желании легко могли проникнуть в помещение.

«Общительная и словоохотливая» государыня делилась со своей фрейлиной тревогой по поводу отступления русских войск. «Недостаток равновесия в характере императрицы» порой передавался и ее собеседнице. Роксандра очень боялась за мать и сестру, поскольку боевые действия приближались к их имению. В конце июля в Петербург вернулся из армии Александр I. Именно в эту пору состоялся первый разговор Роксандры с государем, пожелавшим познакомиться с новыми лицами, живущими на каменноостровской даче. Как всегда, Александр Павлович был любезен. Молодой фрейлине запомнились его слова о недостатке у него «опытности и нужных дарований» для руководства военными действиями. Зато император не сомневался в наличии у себя «твердой воли», желания «не падать духом», что, вкупе с народным «усердием к великодушным жертвам», должно победить наполеоновское нашествие. Этот первый разговор Роксандры с императором возвел ее в число «самых чистых» приверженцев Александра I на все последующие годы.

Однако были люди в императорской семье, поведение которых Роксандра не одобряла. Вот великий князь Константин Павлович, испытывавший «ужас» от приближения наполеоновской армии, твердил, что надо немедленно заключать мир с французами. Вообще мемуаристка весьма жестко отзывается о государевом брате, не только увлекавшемся в молодости «оргиями» и связанном с «людьми без правил», но и страдавшем «полным отсутствием отваги», испытывавшем «отвращение» к своей стране. В суровые дни Константин, «одинаково боявшийся и неприятеля, и своего народа», неожиданно заговорил о вероятности восстания, в ходе которого престол может перейти от Александра I к его де не, императрице Елизавете. И только вмешательство Александра I урезонило его брата. Питавший к невестке «постоянное отвращение», великий князь, по словам Роксандры, после этого стал к ней очень внимателен. Не столь резко, но все же критично Роксандра оценивала поведение в эти дни и государевой любимой сестры — великой княгини Екатерины Павловны (герцогини Ольденбургской), проживавшей в Твери. Отдавая дань ее уму и талантам, она подчеркивает, что Александр I поступил правильно, когда не поддался ее уговорам покинуть столицу и укрыться в провинции.

Напряжение было велико. Смена главнокомандующего (М. Б. Барклая-де-Толли на М. И. Кутузова) не привела к прекращению отступления. Когда же в Петербурге узнали о сдаче Москвы, то, по словам мемуаристки, «дворянство винило Александра в государственном бедствии» и «сильный ропот» заставлял «ждать волнений». 15 сентября, в день коронации, который обычно торжественно отмечался в стране, кареты государя и сопровождавших его лиц были встречены «несметной и мрачно-молчаливой толпой». В эти трудные для Александра I дни даже жена потеплела к нему и старалась его утешить. «Нежность и предупредительность» супруги тронули государя и как-то поддержали его душевные силы.