Андрей Дёмкин – Истории русских фрейлин (страница 14)

Особо теплого отношения Роксандры удостоились роялисты, графы Жозеф и Ксавье де Местр. Вообще она по своим взглядам тяготела к православному консерватизму (с «сомнением» времен ее деревенского детства было покончено), поэтому «дружба» с консервативным идеологом и литератором Жозефом де Местром была ей «приятна». Годившийся Роксандре по возрасту в отцы знаменитый философ неожиданно нашел в молоденькой девушке единомышленника. Правда, он был ревностный католик и мечтал об объединении церквей под эгидой папского престола, а для верной православию Роксандры это было неприемлемо. С сожалением она пишет, как пронырливые иезуиты, пользуясь попустительством властей, смогли заручиться высокими покровителями в петербургском свете и совращают в католичество «самых знатных дам». Причины успеха католической пропаганды она видела, с одной стороны, в галломании высшего света, а с другой — в пассивности и «бедности» русского духовенства. Но стоит заметить, что «совращение в католицизм» было характерно, скорее, для столицы, но никак не было замечено в огромной русской провинции.

У Чичагова Роксандра «ближе познакомилась» с французским послом, герцогом Арманом де Коленкуром. В отличие от де Местров, иммигрантов и сторонников поверженных Бурбонов, Коленкур представлял Наполеона. Странная на первый взгляд складывалась картина. Непримиримые враги посещали одни и те же гостиные в Петербурге и «дружески» беседовали. Коленкур импонировал девушке: он принадлежал к французской аристократии, был благороден и великодушен. Однако, по ее мнению, он вряд ли смог выполнить поручение Наполеона по изучению «свойств русских людей», самой России и ее государя, поскольку судил обо всем на основании салонных впечатлений, то есть поверхностно. «Не доискивающийся до истины» наполеоновский посланник в первую очередь был «занят любовными похождениями, своей конюшней и своим богатством».

Эти знакомства укрепили положение Роксандры в свете. Ее начинают считать своей, она теперь больше знает об окружающих, больше понимает и постоянно записывает свои наблюдения. В своих мемуарах она много внимания уделяет императорской чете: Александру I и Елизавете Алексеевне. В начале своей придворной карьеры двадцатилетняя Роксандра «питала восторженную патриотическую приверженность» к государю и сожалела, что он «не выражал ей своего внимания». Она обращается к детским и юношеским годам Александра I, пользуясь, разумеется, не личными впечатлениями, а рассказами знакомых ей лиц. Роксандра пишет, что молодой царевич, любимец бабки Екатерины II, имел с детства задатки «высоких доблестей и отличнейших дарований». Но как «возвышенная душа» он рано стал ощущать одиночество посреди екатерининского «испорченного двора». Александру приходилось скрытничать, угождать таким разным — и бабке, и отцу Павлу I, которого Роксандра считала негодным правителем и царствование которого «извиняла» лишь его «умственным расстройством». Существуя в такой атмосфере, натура «благожелательная, чистая и великодушная», Александр под воздействием окружавшего его «притворства и пронырства» стал «втихомолку питаться философскими химерами», под которыми Роксандра явно понимает просветительские идеи, которые внушал будущему царю его учитель швейцарец Лагарп. Правда, она признает пользу Лагарповой проповеди «отвращения ко злу» и «уважения к человеческому достоинству». Но либеральные взгляды швейцарца Роксандра одобрить не могла.

Неизвестно, с чьих слов наша героиня описывает начало супружества Александра Павловича и Елизаветы Алексеевны. Но ясно, что рассказы Елизаветы Алексеевны прямо отразились в мемуарах. Четырнадцатилетняя принцесса Баденская, обладавшая наружностью Психеи (Александра и Елизавету поначалу окружавшие так и называли: «Амур и Психея»), восторженная, любившая «историческую славу своей родины», буквально «трепетала от мысли, что ей придется подчинить свою будущность произволу молодого варвара». Елизавета Алексеевна якобы даже «силилась выскочить из кареты», увозившей ее в неизвестность, «в отчаянии простирала руки к прекрасным горам своей родины и раздирающим голосом прощалась с ними».

Все это выглядит слишком театрально. Современный читатель это чувствует. Но в то время воспитанные на сентиментальных романах и рассказчица Елизавета Алексеевна, и передавшая ее рассказ Роксандра ничего «ходульного» ла мемуаристка, принцесса Баденская «не была равнодушна к соблазнам величия, возвышенная душа ее была создана для престола». И вот в 1793 году состоялось бракосочетание четырнадцатилетней Елизаветы и шестнадцатилетнего Александра. С сочувствием Роксандра описывает первые годы их супружеской жизни. Сердце Александра «было заполнено» юной Елизаветой, «он сгорал потребностью любви». Но «романически воспитанная» великая княгиня не могла удовлетворить всех «потребностей» своего супруга, который «заводил шалости» на стороне.

Мемуаристка не говорит прямо, но мы знаем, что великий князь Александр Павлович в молодости искал и находил любовные приключения и при дворе, и вне его в компании с молодыми аристократами. Все это «омрачало благополучие» Елизаветы Алексеевны. Вместе с тем наша героиня не преминула отметить благородные порывы Александра. Так, его огорчил и даже вызвал «отвращение и негодование» раздел Польского государства. «Негодование» вызвало якобы и намерение бабки, Екатерины II, передать ему престол в обход отца. Будто бы Александр даже намеревался бежать с женой в Америку. Вступление же на престол отца повлекло для Александра Павловича «многие горестные испытания». Павел I «управлял своей семьей столь же насильственно, как и своей империей». Он не только намеревался заточить в крепость свою жену, но «едва не погубил великую княгиню Елизавету», которую, по словам мемуаристки, спасло исключительно «благородное сопротивление» Александра.

Говоря о приходе Александра Павловича к власти, Роксандра не обходит вниманием личную трагедию, которая преследовала его до конца жизни: ведь он оказался «в среде губителей своего отца». В первые месяцы на троне ощущение причастности к смерти Павла I у Александра было крайне обострено. Мемуаристка передает слова самого Александра I, сказанные ей позже, что, когда ему становилось совсем невыносимо, он запирался в отдаленной комнате дворца и там, «предаваясь скорби, испускал глухие стоны, сопровождаемые потоками слез». В эти тяжелые дни Александр Павлович пытался сблизиться с женой, «высказаться и поделиться горем». Однако Елизавета Алексеевна «не поняла его». Вероятно, молодая императрица не смогла отрешиться от обид, причиненных мужем в период его бурных любовных увлечений. Женской чуткости Елизавете недоставало. И вот тут-то государь нашел утешение у другой: его «оскорбленное сердце отдалось Нарышкиной», и Мария Антоновна Нарышкина на долгие годы стала фавориткой Александра!.

При всем сочувствии государю Роксандра совсем не жаловала его окружение первых лет царствования. Близкие ему «молодые люди», по ее мнению, были лишены «дарований и опытности». Особенно отрицательно она относится к князю А. А. Чарторыйскому и Н. Н. Новосильцеву: упрекает их в «напускной» значительности и отказывает им в государственном уме, сетуя при этом на превозносившее их в те годы общественное мнение. Эта оценка не случайна. Консервативные взгляды Роксандры, естественно, повлияли на ее отношение к деятелям «либерального» периода царствования Александра!. Однако ее отношение к самому государю оставалось неизменным всегда, что подтверждается «искренним негодованием», обращенным против тех, кто критиковал Александра за Тильзитский мир 1807 года с Наполеоном.

А что же личная жизнь нашей героини, которой перевалило за двадцать? Адмирал Чичагов с женой уехали в Париж, и Роксандра уже не могла пользоваться их домом как «площадкой» для общения и «нужных» знакомств. Но в это время ее родители стали дважды в неделю «давать обеды», и молодая фрейлина получила возможность принимать гостей. Роксандра отмечает, что бывавшие в их доме лица отличались и любезностью, и нравственными достоинствами. Двух из них, южан, она выделила особо. Родственник Стурдза, сын валашского господаря князь Александр Ипсиланти, одноле-Роксандра относилась к нему как старшая сестра, «журила» его за легкомысленные шалости и «леность», уживавшиеся с «живым умом и превосходным сердцем». Молодые люди увлекались модной тогда идеей освобождения Греции от османского ига. Их «восторженные чувства» в этом вопросе разделял граф Иван Антонович Каподистрия, грек на русской дипломатической службе, — позже он даже руководил Министерством иностранных дел. Роксандра явно увлеклась Каподистрием. Она пишет, что знакомство с таким человеком «составляет эпоху в жизни». Иван Антонович получил великолепное образование, имел «прекрасную наружность, отмеченную печатью гения», ясный и тонкий ум, отличался добротой, кротостью и «благоволением». В семье Стурдза Каподистрию окружали «лаской и расположением» — ведь он, как и они, оказался на чужбине, вдали от семьи и родных. Как знать, может быть, Роксандра увлеклась графом как мужчиной? Но никакого намека на роман в своих мемуарах она себе не позволяет.