Андрей Дёмин – Рассказы 40. Край забытых дорог (страница 17)
– Хорошо, – оскалился табер. – Это хорошо. – Оскал медленно сполз с лица барона куда-то в бороду. – Нам, – сказал он наконец, – они не нужны. Они нужны нашему богу. Все это – пища для него. Понял?
Поль кивнул. Док почему-то напряглась. Барон хмыкнул и двинулся к фургону. Затем остановился.
– По правде сказать, – его глаза сверкнули, когда он снова повернулся к Полю с Доком, – я бы стер ваш мерзкий городок напрочь. Пустыня смерти стала бы немного добрее. И, видит бог, я хотел. Но не могу. Нам нужен ваш товар, вам продовольствие и все остальное. Мы все застряли здесь. И если я – по воле бога, то какого хрена тут делаете вы, я не знаю.
– Живем, – ответил Поль.
– Вот и живите, – разрешил барон. – Пока что.
Он уцепился за поручень. На руке отчетливо вырисовался след чьих-то зубов. Чьих-то.
Пока фургон не исчез за ближайшим холмом, ни Док, ни Поль не пошевелились. Но стоило свету фар раствориться в темноте, воздух с шумом ворвался в легкие Док.
– Что это было, твою мать?! – завопила она, но крик сменился писком уже после первого слога.
Поль пожал плечами, отвернулся и пошел прочь. Одеревеневшие ноги вязли в песке. Путь до робоверблюда казался вечностью.
– Помпа! – Поля дернули сзади за куртку. – Ты что, оглох? Отвечай!
– Меня зовут Поль, – сказал Поль. – Только так.
– Что за глупость, – попыталась улыбнуться Док, но не смогла, губы дрожали. – С чего ты взял, что имеешь право выбирать себе имя?
– Бес, – ответил Поль. – Пришел к таберам, купив нам день отсрочки. Он решил, что теперь полезен. Сам решил. Я тоже сам решил. Я полезен. Я выбрал себе новое имя.
Док стиснула зубы.
– Он не сам решил, что полезен, – сказала она медленно. – Ему подсказали. Кто-то понял, как извлечь пользу из бесполезного, и на день спас город. Хотя Шериф изо всех сил пытался помешать.
Поль пожал плечами.
– Шериф выиграл нам второй день.
– Да кто ты такой, чтобы меня судить?
– Я преодолел свой ипид, – сказал Поль. – И убил Шерифа. Спас город, хотя мне пытались помешать. Это считается?
Сказал и сам понял, что прозвучало это как-то обиженно. По-детски. Док поглядела на него, и у нее вырвался долгий вздох.
– Ты ничего не понял, По… ль, – сказала она. – Твой ипид это не твоя послушность, когда я говорю «три пять шесть»… – Тут она затаила дыхание, но ничего не произошло. Мир немного завибрировал, и все. Док пожала плечами и продолжила:
– Твой ипид – это то, что ты вообще разумен, понимаешь? Твоя модель – безмолвные солдаты, стража, которая может отличить ложь от правды. Беспрекословные. Ты не ипид преодолел, ты позволил ему тебя поглотить!
Она положила ему руку на плечо.
– Ты практически стал Бесом. Еще больше, чем был им вчера. Скажи, я вру или нет?
Поль оглядел серые ленты, плавающие вокруг Док.
– Мне плевать, – сказал он.
Она горестно покачала головой.
– Я говорила Инжу, что от тебя не будет толку, что лучше отдать, но… – Она махнула рукой. – Гребаная машина производит все больше брака, который мы не прокормим. То, что мы продаем этот брак, а не жрем его сами, – невероятно удачная сделка! Будь благодарен за то, что остался!
– Я благодарен.
Док слабо улыбнулась.
– Значит ли это, – сказала она, – что ты теперь будешь отводить Бесов к таберам по своей воле?
– Значит, – скрипнул зубами Поль. – Буду.
– Хорошо. Тогда держи.
Что-то горячее упало Полю в ладонь. Это оказалась сияющая неоном Шерифская звезда.
– Валялась на песке.
Поль оглядел ее. А затем, приложив немного усилий, скатал из звезды неаккуратный шарик. Тот потрескивал, мигал и, в целом, кажется, прощался с жизнью.
– Нам не нужен Шериф, – сказал Поль. – У нас есть я.
– Упрямый какой. А, кстати, По… ль, – спросила Док. – Ты зачем в контейнер заглядывал?
– Шериф попросил, – сказал Поль. – Перед смертью. Сказал, загляну в ящик, увижу, что внутри, и пойму, почему он убил сына барона. Узнаю правду о нашем городе.
– И что ты там увидел?
– Замороженный ребенок, – пожал плечами Поль.
– Не замороженный, – поморщилась Док. – А в криосне.
– Ну да, – кивнул Поль. – Ничего такого. Наш обычный товар.
Готиница старой Нэн
Мария Хакль
Всё вокруг причиняло старой Нэн беспокойство.
Вот уже несколько дней она бросала любые дела, за которые бралась, а к тем, что требовали отлучиться в погреб или на кухню, не притрагивалась вовсе.
Осень давно взмахнула над долиной своими рукавами цвета охры, но никто так и не приехал сеять озимую пшеницу. Поля по краям широкого тракта, перепаханные ещё год назад, поросли буйными травами и превратились в луга, и теперь нельзя было точно сказать, касались ли их когда-нибудь человеческие руки.
Каждый день старая Нэн спускалась с крыльца своей гостиницы, одиноко стоящей у дороги, и оборачивалась к югу. Она ловила взглядом хвост узкой тропинки, убегающей от неё по лужам за вековой лес туда, где пряталась единственная в округе деревня, но всё было впустую: даже вечерами, когда изо рта старой Нэн вырывались облачка пара, не виднелось над деревьями ни одного дымного следа. Упрямо кутаясь в потемневшую от времени шаль, она стояла и смотрела на юг до тех пор, пока глаза её, давно растерявшие свой васильковый цвет, не начинали слезиться. «Наверное, берегут дрова к зиме… Да и не так уж холодно нынче», – приговаривала тогда старая Нэн, утирая глаза онемевшими пальцами. Потом особенно глубоко вдыхала дурманящий острый запах сырой земли и ставила точку в немом споре сердца и разума: «Никто сегодня не придёт. Пора возвращаться». И плелась назад, ведомая огоньком единственной свечи, которая горела в окне обеденного зала. В скрипе каждой ступеньки широкого крыльца, будто успевшего подрасти за время, пока она зябко переминалась у тракта с ноги на ногу, ей чудилась насмешка.
Указом графа танберрийского именно жители южной деревни должны были возделывать поля в долине. «Они уже потеряли два урожая, – снова и снова думала старая Нэн. – Потеряют и третий, если озимые не засеют на этой неделе. Чего они ждут?» И в сотый раз, по словечку и по косточке перебрав в уме всё, что знала о земледелии, она отвечала сама себе: «Долину могли забросить на целый год лишь затем, чтобы поля “отдохнули”. Вернув ненадолго власть природе, в следующем с них надеются собрать двойной урожай одним махом…»
Эта разумная причина не только согревала душу, но и не давала разрастись обиде, сидевшей внутри, будто нарывающая заноза, – ведь, не предупредив её, жители южной деревни поступили не по-соседски. Старая Нэн и без того была не особенно ими довольна: как ни зазывай и ни сбавляй цену, после работ в полях они всегда уходили спать по домам. Зато платили за воду из её колодца – единственного источника воды на всю долину – и горячую еду с её кухни… Совсем развеять обиду не позволяла и гаденькая мыслишка, что деревенские могли хотя бы пасти коз на траве, выросшей почти по пояс, а навоз удобрил бы землю ещё лучше. Но, видимо, это пришло в голову только старой Нэн: наравне с пахарями мальчишки-пастухи в долине так и не показались. А ведь она, как назло, ещё с весны отложила последний золотой, чтобы купить у них молочную козочку взамен прежней, которую пришлось забить в особенно голодное время.
Уже больше года назад, после уборки последнего урожая в долине, уехал и последний постоялец её гостиницы – юный Альтор, виконт танберрийский. Он, младший внук и единственный прямой наследник графа, был настолько пьян, что с трудом держался в седле, и его огромная свита чувствовала себя немногим лучше. Всего через две недели сын старой Нэн починил сломанные кровати, столы и лавки, вырезал новые деревянные миски и кружки взамен расколоченных в дикой попойке – даже украсил узором, – но больше некому было ими восхититься. Сама она до недавнего времени каждое утро взбивала тюфяки и раз в месяц велела невестке перестирывать все скатерти, пускай никем со времени последний стирки и не тронутые… По всему выходило, что дурное слово знатного сопляка, обиженного вежливой просьбой уехать, – при том что он даже не заплатил за погром, который устроил со своей свитой! – перевесило все добрые слова простого люда, который она приютила за одиннадцать лет.
Понимая, что после этой некрасивой истории с виконтом доброе имя её заведения запятнано, на когда-то оживлённый, а ныне пустой тракт, рассекающий долину с востока на запад, она уже и не смотрела. Не ждала больше тех, кто ехал бы из Имтуна в Танберр или обратно и мог бы остановиться у неё. Не сомневалась, что граф по просьбе своего драгоценного Альтора сделал какую-то подлость в отместку именно ей, пожилой хозяйке скромной гостиницы. Может, даже велел слугам пустить слух, что еда здесь на вкус как помои, а крыша протекает… «Все теперь ездят северной дорогой, пускай та гораздо длиннее, – с горечью думала она. – И встают на ночлег в каком-нибудь новом, только построенном постоялом дворе с большой таверной».
Старая Нэн тяжело села за стол, накрытый на одного, и, сжав в узловатых пальцах черенок деревянной ложки, принялась за жидкую похлёбку. Кусок хлеба, что полагался к этой нехитрой трапезе, она давно велела себе не подавать, а поберечь муку для пахарей, если те вдруг объявятся.
В краткие моменты отчаяния старая Нэн ловила себя на мысли, что даже рада отсутствию постояльцев, ведь кормить их было нечем: свита юного Альтора съела и выпила всё подчистую, и с того времени её погреб, обычно забитый доверху нехитрой, но разнообразной снедью, пустовал. У заезжего торговца, – единственного, кто за весь год остановился у порога гостиницы старой Нэн, – удалось достать только самое необходимое, и то – пришлось бросаться под колёса, чтобы заставить его натянуть вожжи. Торопился, будто за ним черти гнались… Отказался не то что зайти выпить вина, а даже напоить лошадей колодезной водой, хотя старая Нэн вместо денег просила только поболтать с ней минутку о делах за пределами долины.