Андрей Драченин – Кружево дорог (страница 8)

Она нерешительно потопталась на пороге. Бабушка Яшкина не Яшка – как примет? Но все же чуть боязливо поднялась по поскрипывающему крыльцу в избу. Войдя, сразу увидела на лавке у печи сухонькую старушку. Та, подслеповато щурясь, подняла взгляд от вязания, лежащего на коленях.

– Яша? – потом, разглядев гостью, сказала: – Здравствуй, внученька. Ты к Яшеньке, наверное? Он прибегнет сейчас. Как звать тебя?

– Злыдня, – с некоторой удивительной для себя робостью ответила лесная девица.

– Злыднюшка! – как родной обрадовалась Яшина бабушка. – Проходи моя хорошая, садись. Яша сейчас чай поставит. Он про тебя много рассказывал. И как ты из леса его вывела, как накормила. И как травки подсобила найти. Помогла травка-то: вот, уже на лавке сижу. А то прям лежмя-лежала. Всё, думала, помру уж. Спасибо тебе, внученька. И внучика моего спасла и мне помогла. А Яшка-то мой, как уж соловьем заливался, рассказывал про тебя. Честно скажу, пока не прибег, люба ты ему, ох люба.

Злыдня сидела скромненько на лавке подле Яшиной бабушки и слушала негромко журчащие ласковые слова. Как же сильно это отличалось от надуманного ею. И как же это было приятно. Лицо горело от прилившей в приступе стыда крови: неловко-то как. Она все шуточки шутила да издёвочки. Помогла конечно и впрямь по итогу, но и поглумилась всласть, а он вон как все бабуле поведал. Ее словно волна теплоты окатила, нахлынула, распустила спутанные узелки в душе, разобрала мягкими чуткими пальцами да заново ровный узор пряжи положила.

Тут и Яшка в избу вбежал. Раскрасневшийся весь: видно – спешил, торопился. Были они теперь со Злыдней как два сапога пара.

– А вот и Яшенька. А мы тут уже познакомились. Такая хорошенькая девушка. Ты ставь чаек, внучек, ставь. Надо попотчевать гостью.

Яшка принялся хозяйничать: воды в самовар подлил, щепочек подбросил – хороший самовар, с трубой, – на стол принялся накрывать. Варенье там, чашка со вкусно пахнущим печевом, накрытым вышитой салфеткой. «Вот и пироги», – подумалось Злыдне.

Она наблюдала за Яшкой. Сейчас он был совсем не такой, как тогда в лесу: заблудившийся, растерянный и голодный. Первое волнение от её прихода прошло. Уверенно делом занимается, без суеты лишней, привычно себя в нем чувствует. На руки его внимание обратила: юноша еще, а руки взрослые, трудом крепкие, ловкие. Почему-то взволновало это Злыдню, аж глаза отвела.

Вода меж тем закипела и заварник принял в себя доли душистого травяного сбора и взъяренной огнем воды. Поплыл по избе аромат, лесом запахло. Причудилось Злыдне, тем самым и её бабушка до них дотянулась: дотянулась и довольна осталась увиденным.

Сели за стол: Яшка помог бабуле, слабенькой еще после болезни, Злыдне скамейку придвинул удобней, сам сел. Под салфеткой и впрямь пироги оказались, с брусникой. Вку-у-с-с-ные! И варенье из ежевики. Злыдня сидела, прихлебывала пахнущий таким родным чай и пощипывала пирожок. Четвертый. Три она уже сметелила не заметив как. Не ощущала внутри прежнего задиристого настроя, уютно было, как дома. Вспоминала, как сама Яшку кормила, немного виновато улыбалась ему. Тот молча отвечал ей тем же. Ну и Яшина бабушка ласково оглядывала обоих с мудрым пониманием в глазах.

– Ну все детки, покушали. Идите уже, погуляйте может. Я, старая, уж тут отдохну пока. Притомилась, – сказала она наконец.

Яшка с благодарностью взглянул на бабулю. Встал из-за стола и, что-то решив, позвал Злыдню за собой. Они вышли во двор и парнишка пошел к стоящей рядышком дощатой сараюшке. Лесная девица с любопытством последовала за ним. Яшка открыл подвешенную на ременных петлях дверь и жестом руки пригласил её войти. Она вошла и в некотором недоумении остановилась.

На невысоком верстачке стояло нечто похожее на скамейку со спинкой и боковинами, но без ножек. Было это все частично покрыто резьбой с листиками, веточками и цветочками. Почувствовав за плечом присутствие Яшки, Злыдня повернула голову, вопросительно взглянув ему в глаза. Тот, вдруг опять растеряв свою хозяйственную собранность, несколько сбивчиво начал:

– Вот. Это качели. Можно на твоем дереве на ветку повесить. Ну и… Качаться в общем. Для тебя сделал. Ну, почти сделал.

И тут Злыдню окончательно накрыло: три дня, не забыл, бабушку лечил. А тут еще и это. Нашел ведь время среди кучи других дел. А она там чего только не надумала: и обиделась, и казней для него насочиняла. О-ёй! Злыдня чуяла, как внутри неё что-то словно рвется, распадается, размётывается. И собирается в новое, светлое и теплое, лучащееся радостью и чем-то сладким, заставляющим замирать дыхание. Она будто на мгновение пропала во вспышке этих чувств и вновь возникла уже другой. Такое чудесно греющие знание: огромный мир и в нем есть тот, кто думает о тебе, помнит. Любит? Злыдня с на миг остановившимся дыханием бросила пытливый взгляд на Яшку: тот не отводил от нее горящих внутренним светом глаз. Казалось, во всем мире остался лишь только этот взгляд. Всё вокруг замерло, растворилось в звенящей тишине, мгновения вдруг явили себя годами. Юным трепетным листочком по весне родилось понимание. Злыдня моргнула. Время вернуло свой бег.

– Ой… Ты поменялась, – сказал вдруг Яшка. Злыдня, медленно поднеся руки к лицу, стала ощупывать его, руки разглядывать. Она чувствовала, что и во рту, с её острыми зубками, приключились некоторые изменения. Принялась вертеться в поисках во что посмотреться.

– Ой, – в который раз за сегодня повторился Яшка. – Твой хвост. Он это, пропал вроде. Злыдня ахнула, схватила себя за место, где, собственно, указанной ее принадлежности положено было находиться, и даже начала подол вверх тянуть, чтобы глазами удостовериться. Яшка чего-то взор потупил и покраснел. Лесную девицу это остановило, она успокоилась, поправила платье. Еще раз на парнишку взглянула: – Э-э, плохо так, да?

Яшка, не поднимая головы, несколько раз ею мотнул. Сказал наконец:

– Нет, не плохо. Мне очень нравится, – тут же в легком испуге вскинулся, – ты не подумай! Мне и до этого очень нравилось и сейчас. Ты вся мне нравишься. – И улыбнулся.

Потом он взял ее за руку и они пошли в дом. Бабушка увидела их, обрадовалась, прям помолодела.

– Показал, внучек, да? – спросила у Яшки, а потом к Злыдне обратилась: – Ты уж, внученька прости, не знаю как теперь тебя Злыднюшкой называть – Ладушкой, разве что. «Ладушка. Хорошее имя для того, что сейчас внутри», – подумала Злыдня и ощутила – да, и впрямь хорошее.

Тут Яшка, о чем-то задумавшись, спросил:

– А если вдруг что? Вон как ты, и по деревьям, и с волками…

Новоявленная Ладушка вслушалась в себя. Услышала. Улыбнулась Яшке:

– Если вдруг что – она рядом. И ты теперь тоже.

Дриада Навьего леса

Подобное гигантским змеям тугое сплетение древесных жил, корни пронзают землю в судорожной хватке, словно пытаясь выжать из неё капли влаги. Тщетно: ствол ссохся до каменной твердости, забыв живительное движение сока в своих глубинах. Как дракон, взметнувший изгибы своего тела в последнем броске в небо, он застыл среди струящегося мимо времени, когтя небосвод сухими сучьями веток, лишенных убранства листвы. Местами кора превратилась в шершавый, изрытый глубокими складками панцирь, наглухо закрывающий от мира, местами отвалилась, оголив не защищенную теперь ничем, когда-то нежную, а теперь грубую от ветра и солнца изнанку.

Она сидела рядом на шуршащей подстилке из опавших, пахнувших прелостью листьев – дриада Навьего леса, Третсшель, довольно юная по меркам этого народа. Однако тело её, лишенное живительной влаги, было иссушено, при движении скрипело, как трущиеся друг о друга ветки, кожа скукожилась узловатым покровом. Всё, что происходило с деревом, отражалось и на ней. Укрепляющие гармонию её сущности ритмы и вибрации искажались огрубевшим панцирем. Разрушающие же напротив стали еще более болезненны в следствии потери части ствола какой-либо защиты.

Внутри неё, как в предельной точке изгиба звенело напряжение: словно безмолвный крик, словно застывшая в вечности боль. Ожидание, зависание между мирами – миром жизни и не жизни: выдержит, сбросив тяжесть гибкой мощью, или треснет, взорвавшись губительным разломом? Она чувствовала себя пустой оболочкой себя же прежней, полной жизненных соков. Не такой, каким может быть, например, порожний глиняный кувшин – бери и наливай в него, что хочешь, – а как оставленный на палящем солнце кожаный бурдюк. Сморщенный и смятый, от зноя он становится жестким в своей исковерканной сплющенной ипостаси: лей в него воду – сколько войдет в оставшееся пространство отвердевших складок?

А наполнится было чем – сила Третсшель была рядом. Она витала в Тонком мире, окружала со всех сторон, но дриада чувствовала её едва-едва. Так ощущаешь легкое дуновение ветра, улавливаешь чуть слышный шепот. Засохнув, дерево закрыло дверь из одного мира в другой. Сила всё же проникала тонкой струйкой через теплящуюся в глубине мощного ствола искру жизни, слегка поддерживая Третсшель, но остальная огромная часть оставалась недоступной.

Почему исчезла влага? Как так случилось, что некогда мощные корни перестали находить её? Жизнь вокруг не остановилась, радовалась буйством сочных красок и перекликиванием ярких голосов. Да, были и такие деревья, как дерево Третсшель: увядающие и сохнущие. Какая в том причина, дриада не знала.