Андрей Драченин – Кружево дорог (страница 7)

Злыдня вздохнула и сделала первый шаг за границу бросаемой кронами тени. Боевой задор несколько утих, но упрямство с пути свернуть не давало. Лесная тропинка влилась ручейком в широкую «полноводную» дорогу, что текла своим путем вдоль леса. Злыдня деловито шагала, кончиком хвоста выписывая в воздухе замысловатые узоры. Мыслями она опять вернулась к возможным козням, которые она сотворит с Яшкой за нестойкость его слова. «Сидит поди на лавке, пироги трескает. Как в лесу с голода помирал, так: „Пое-е-есть бы“. Теперь-то не вспоминает даже, как я там расстаралась, – катала ворчливые думы Злыдня, упуская в них свои выкрутасы с „кормлением“ Яшки. – Зайду к нему, ка-а-к дам в лоб, чтоб пирогом своим подавился! И в лес спокойненько вернусь. Пусть только попробует еще раз заявиться».

Увлекшись такими яркими картинками, она не сразу распознала гомон вокруг: так, шумит что-то, может белки сорятся. Но настойчивая какофония звуков все же сложилась в разборчивые выкрики:

– Чуда! Чуда идет!

Злыдня вернулась сознанием к реальности и увидела конечно же не белок: вокруг уже собралась стайка босоногих детишек разного возраста. Они галдели наперебой, тыча в нее пальцами:

– Зеленая! Ого! Хвост! Хвост какой!

Злыдня растеряно заозиралась. Как-то привыкла уже в Темном бору авторитет свой чувствовать: волки дорогу уступали, медведь, конечно, нет, но и чудой не обзывался.

И тут ее схватили за то самое, чему так сильно поражались. Злыдня одним стремительным движением, с яростным взвизгом, развернулась, готовая хлестнуть когтями и дико щеря острые зубы. Детвора тотчас притихла и испугано подалась назад. На земле сидел карапуз, ухватив маленькими ручками хвост Злыдни чуть ниже кисточки и завороженно, широко открытыми в удивлении глазами, глядел, как его кончик в раздражении дергается в разные стороны. Злыдня застыла. Скосила глаза на занесенную для удара руку. Медленно опустила, чувствуя, как наползает на лицо виноватая гримаса. Стало неловко: смотри-ка ты, сильная, чуть детенышей бестолковых не порвала. Она заставила кисточку хвоста замереть. Затем резко дернула влево, вправо. На мордашке карапуза начала солнечным лучиком рождаться улыбка. Кончик хвоста описал круг, восьмерку и, опять ненадолго остановившись, слегка мазанул по носу-пуговке. Карапуз зашелся в заливистом смехе, отпустил хвост и восторженно захлопал в ладошки.

Дети вокруг опять подвинулись к уже расслабившейся Злыдне.

– А можно тоже потрогать? А сделай еще раз так! Вот это хвостище! – раздавалось со всех сторон.

Злыдня аж раздулась от гордости. В лесу-то, почитай, у всех такое украшение имеется, никого не удивишь, а тут такое внимание привалило! Она вертелась, красуясь, в разные стороны. Выписывала кренделя своим замечательным хвостом, щекотала его мелькающим кончиком всех поочередно. Детвора весело визжала. Самые маленькие устроили охоту за ловко мелькающей кисточкой.

Наконец все слегка притомились. Одна из девочек постарше сказала:

– Если ты в деревню к нам идешь, тебе так нельзя. Надо платьишко одеть.

Тут Злыдня осмотрела себя и вспомнила, наконец, слова бабушки о шкурке.

– Так. И где мне его взять? – озадаченно сказала она.

– Мы тебе принесем. В травке пока спрячься, – сказала поднявшая вопрос о платье девочка.

И дети убежали всей звонкой ватагой.

Осталась Злыдня одна. Завалилась в высокую траву, начала в небо смотреть. Хорошо было внутри. Мысли вредные разбежались и не получалось к ним вернуться. Вот вроде бы и надо позлиться, прямо хочется, а не выходит. Все возня ребячья разогнала. И бабушка говорила, что доброй не сложно быть. М-да.

Пока в синеву бездонную залипала, вернулась старшая девчушка. Платье принесла – длинное, до земли, – и косыночку. Одела Злыдня обнову, подол одернула, платок наголову повязала. Если хвостом не дергать и зубы не показывать – девица и девица. Девчушка в кулачок прыснула и убежала, помахав на прощанье. Ну а Злыдня спокойно к деревне пошла.

* * *

Наконец дорога вывела ее к деревенской околице. Солнце к тому времени уже за полдень перевалило, обед миновал. У крайнего дома с полуразобранной крышей о чем-то возбужденно беседовали высокий плечистый парень в усыпанной трухой и прелой соломой одежде и одетая в простое повседневное платье девушка. Правда, горячился больше парень. Девушка показывала сломавшуюся прялку, судя по всему, обращаясь с просьбой о починке, ну а тот что-то выговаривал, поминутно тыкая пальцем в сторону кровли и раздраженно размахивая руками. Казалось, гневное темное облако сгущается вокруг.

«Вот это да! – подумала Злыдня, – Вот бы мне он так… Ох разгулялась бы я…» И уж было направилась, увлеченная мыслью о восстановлении женской справедливости, вносить свои способности в расклад сил. Но остановилась.

– Устал, милый? Дак давай отдохнешь, покормлю тебя, – заботливо спросила девушка без всякой колкости в голосе и ласково по плечу парня рукой провела. А у самой глаза теплотой светятся. Как конь ретивый на скаку остановился молодец, голову виновато опустил. Вздохнул, ладонь девушки в своих сжал, поцеловал.

– Устал, любушка. Понесло вот… Прости. И впрямь, отдохну сейчас да сделаю, что просишь. Там и не много – все успею.

Улыбнулась девушка, соломинку из волос парня вытащила, пригладила. Пошли оба уже радостью светлой полные.

Задумалась лесная девица: целовал бы он так руку ей, Злыдне, если б вызверилась она. Мнилось, что вряд ли. Разве что в ужасе в ногах валялся б. На Яшку мысль эту перенесла – не обрадовалась картинке. А вот фантазия, как тот руку ее целует, лезла все назойливей. А она к волосам его тянется. Сама на себя разозлилась вдруг. «Вот еще! Руку ему! Он, понимаешь, забыл меня, а тут тянется!» – гневно вскинулась внутри Злыдня, позабыв тут же, что сама себе это пригрезила. И в то же время отголосок сожаления мелькнул, что не было такого. В таких противоречивых чувствах она направилась дальше.

Немного еще прошла, оглядывая дома да людей занимающихся хозяйством, и наконец задалась вопросом: как искать-то она Яшку собралась среди всего этого народа? Странным образом она ожидала: вот она заявляется гневная такая, а вот он весь из себя виноватый сразу ей на глаза попадается. И тут уж она ему устраивает! Что устраивает, правда, стало еще более расплывчато, чем в начале. Да и Яшку все как-то не видать было.

«Так, спросить надо кого-нибудь. Вот только кого?» И тут на глаза Злыдне попалась сидящая на скамеечке у палисадника ветхая старушка. Злыдня тут же решила, что это ей повезло. Старушка щурится: видит похоже плоховато уже, поди не разглядит вблизи ее лесных особенностей.

– Что, милая? Яшка-то? Да, знаю, как не знать, – ответила старушка на вопрос Злыдни. – Ох справный парнишка! Работяший, домовитый. За бабушкой своей, Марфой Прокофьевной, ухаживат, хозяйство ведёт и другим помагат. Мне вот, давеча, дрова рубил. От платы всё отказывался. А как без платы? Мамки, папки нет. Прокофьевна слегла. А жить-то надоть. Прям досада Злыдню охватила. Она тут, понимаешь, разбираться с ним идет за его неверность, а ей тут в таком свете его являют.

– Поняла уж, какой. Где живет в итоге? – смурным голосом прервала она старушку.

– Живет-то? Да вона, через три избы. Береза у калитки, – не смутившись ее суровостью, указала старушка.

Направилась Злыдня в ту сторону. На полпути несколько пробрало ее: береза все приближалась, а решимость войти в калитку возле неё – рассеивалась. Не так все мнилось в лесу, когда мухоморы она пинала. Но, немного помедлив возле входа, внутренне собралась, прошептала: «Я – Злыдня Темного бора», – и вошла. А там и по выложенной деревянными плашками дорожке к крыльцу добралась.

И чуть в лоб дверью не схлопотала: Яшка из дому выскочил, одним махом ее распахнул. Ведра в руках, видать за водой побежал. Замер с разгона, как в стену уперся. В его взгляде удивление неожиданной ситуацией уступило радости. Парнишка смущенно улыбнулся. – Ой, а я тебя прям сразу и не узнал. Выражение легкого замешательства от угрозы столкновения на лице Злыдни тут же сменилось на надменно-заносчивое. – Не узнал? Ну конечно, а как же?! Я, в общем, так и предполагала. Да я и не к тебе шла. Так, гуляю, – с этими словами лесная девица высоко задрала нос, развернулась и гордо направилась к калитке, внутренне недоумевая, что она вообще несет. Положение спас Яшка:

– Ну ты чего?! Стой, не уходи! Платье просто это… И косынка…

– Платье? – заинтересованно обернулась Злыдня. – Плохо, да? Так и думала, неудобная шкурка, хвосту мешает.

– Да не, мне очень нравится, – сказал парнишка, смущенно опустив глаза. От этих слов Злыдне вдруг стало необычно приятно, защекотало внутри, встрепенулось, легкостью пузырящей наполнилось. Она обнаружила, что стоит, улыбается и совсем не спешит уже никуда уходить. Тут же одернула себя: «Вообще-то я сюда шла, чтоб в лоб ему дать». Но как-то уже неуверенно.

– А я тут вот, за водой побежал. Чаю согреть, да отвар для бабушки поставить, – продолжил между тем Яшка. – Ты заходи, я мигом. – И, подхватив ведра, умчался.

Сразу вспомнились отброшенные на фоне общего негодования слова о болезни и о корпун-траве, из-за которой Яшка чуть в болоте не утоп через Злыдневы шуточки. «Ну да. Вот они и три дня… День, ночь настоять. Да на полечить время… Хорошая травка, быстро на ноги ставит, но все ж не сразу…» – с неким чувством неловкости подумала Злыдня.