Андрей Драченин – Кружево дорог (страница 3)
* * *
Он открыл глаза: доспех роговых пластин исчез, растворился, истаял. Тело стало на вид и по ощущениям легким и гибким. Его покрывала практически гладкая шкура с легким рисунком мелкой, еле различимой чешуи. Вместе с тем, с потерей брони он не почувствовал себя слабым. Наоборот: его наполняла бурлящая энергия и спокойная уверенность. Тем более, что острота зубов и крепкость когтей остались с ним.
Неро оглянулся и обнаружил, что не один на поляне. Со всех сторон угрюмо теснились «сородичи». Самый крупный из них уже направлялся прямиком к нему, угрожающе сопя и сотрясая землю каждым шагом массивного тела: выскочка опять напрашивался на урок, и он готов был его преподать. Без лишних разговоров, начиная с самого главного: поломать и унизить. Потом уже можно и поболтать со скулящим в грязи недомерком.
За несколько шагов здоровяк сокрушительно рванул, метя саблями когтей в, казалось бы, гладкий и незащищенный бок Неро: как раз напротив сердца. Возможно, желание поучить переросло в нечто другое. Неро, гибко изогнувшись, почти ушел от удара. Почти: всё же сказался опыт «учителя». Жесткие когти соскользнули по груди, не оставив даже царапины: не так уж нежна оказалась новая шкура. Неро схватил посунувшегося по инерции противника за загривок крепкой хваткой зубов, бешеным усилием взрыл землю лапами и хвостом и отшвырнул его всем телом проч. При этом, следуя наитию, он вложил в общее движение хлесткий удар крыльями, тем самым сделав его намного мощнее. Здоровяк, прокатившись кубарем, вломился в заросли и остался лежать, оглушено всхрапывая. Неро издал яростный рык, поведя оскаленной пастью по кругу. Этот звук, звенящий торжествующей силою, словно объявлял его хозяином самого себя, утверждал его право быть собой и самому выбирать свой путь. Сжавшийся круг «сородичей» с испугом раздался. Кто-то посчитал благоразумным отступить в тень древесных исполинов. Впереди, почти не сдвинувшись, остались те, кто, как и Неро прежде, волочил свои сложенные, уделанные грязью крылья – с позором, но всё же волочил.
– Народ сильных?!.. – вскричал Неро, поведя горящим яростью схватки взглядом. Помолчал и, уже остывая, добавил: – Вспомните, кто вы! И зачем вы здесь!
А затем, сильно и резко взмахнув крыльями, Неро прянул в небо к своим. И оно приняло его, наполнило собой, вечным простором. Он вплёл своё движение в общий танец-полет. Вся суть его чуяла: в этом действе есть для него место, его здесь ждут. Он впервые ощутил, что это значит – быть своим: полностью и абсолютно понятым и принятым. Отдался этому единению, в то же время чувствуя – и собой он остался тоже.
Вдруг Неро невольно обратил внимание вниз и увидел – тысячи глаз… И они следят за его полетом… Промелькнуло воспоминание, как он сам зачарованно наблюдал за воздушным танцем удивительных существ в вышине, что вдохновляли его, звали, помогали расправить крылья и сбросить оковы. Он с еще большей благодарностью взглянул на своих, то безмятежно парящих, то крутящих безумные петли. Увидел тепло, признание и любовь в их мудрых, бездонных как небо, взглядах. Трепетное чувство родства пронзило его, наполнив глаза влагой благодарности. Дрожью вдоль хребта прошло осознание того, что теперь он – это они, те удивительные существа. И сейчас на него глядят, как и он когда-то. И его полет так же зовёт их за собой.
Неро самозабвенно отдался вихрям взывающего к жизни движения, чтобы сделать то же самое для других. Для этих тысяч глаз, жадно смотрящих в небо.
Серый мир
Серая хмарь: вокруг, сверху, снизу. Кажется, будто мир обесцветился, холодной влажной пеленой затянулся, съедающей звуки, запахи, стирающей очертания. Всё тускло и безрадостно. Душа тонет в бездонной, сковывающей любой порыв, вязкости. Тут кстати была бы хоть и черная волна отчаяния, способная взъярить душу и разорвать в метаниях опутавшие тенета, но нет, всё ровно и спокойно. Как не приносящий сил сон. Летаргический.
Вила моргнула – наваждение пропало, лишь легкими отголосками на границе восприятия напоминая о себе. Дескать, вот она я, не показалось, нет. Вила нахмурилась. Серый мир, как она назвала его для себя, приходил всё чаще, оставляя в душе липкий осадок. Было неуютно, словно знаешь, что один-одинёшенек в этой жизни. Почувствовать бы уверенность, впечатанную память о коконе сильных добрых рук, незыблемое знание, что есть кто-то… Но нет, ощущение, что никого – отвернулись, забыли, – что всё тянется ровным чередом, пожирающим всякую надежду на яркость, пронзительность, на чувственную дрожь момента, на ликующую вспышку восторга, на трепет нахлынувшего понимания.
Одно вырывало из объятий этой трясины, то, что Вила умела делать хорошо согласно своей природе. Вила, так уж получилось, была феей. Той, что помогают создавать и поддерживать гармонию этого мира. И она всеми силами создавала и поддерживала, помогала и улучшала, защищала и спасала, лечила и приводила в равновесие. Приходила ко всем, кто в этом нуждался.
Когда она применяла свои умения, серый мир оставлял ее, не тревожил душу. Но и у фей случается, что накатывает усталость, поток жизненных сил превращается в слабый ручеек и круговерть дел приостанавливает свой ход. В такие моменты серый мир пробирался внутрь вкрадчивыми струйками, холодной патокой. Происходило это все чаще. То ли свои силы на спад шли, то ли его сила росла.
* * *
День выдался сумасшедший. С утра, не успела Вила потянуться после сна, как в приоткрытое окно ворвалась сторожевая пустельга, зависла посреди комнаты и известила:
– Мар-р-ра! Мар-р-ра чер-рная! Из Покинутых штолен! Ползет! Чаща жухнет! Зверье гибнет!
Пришлось, не завтракая, запрыгивать в «полевой» костюм, строить портал к штольням и нырять в него, на ходу надевая сапоги. Затем загонять Черную мару обратно в Покинутые штольни, развеивать её губительные для живого эманации, лечить отравленный лес и его обитателей.
Следом пошло спасение жителей одного замка, подожженного случайно залетевшим в эти края драконом. Владелец крепости, спесивый барон, без особого уважения относился к жителям Навьей чащи, но что делать? Прочие её обитатели, особенно прислуга и домашняя живность, жили в ладу с древним народом. Ради них Вила без раздумий бросилась в раскаленные не затухающим драконьим пламенем недра.
В итоге, оградив попавших в огненную ловушку щитом своей силы от давящего со всех сторон жара, она вывела всех через подземных ход, который вырыли по поручению барона еще при строительстве, для возможного бегства при случае. Так что при всей своей спесивости и сам того не полагая, барон послужил доброму делу, за что не был оставлен Вилой в качестве запеченного поросенка в жаровне замка.
В завершении дня, идя пешком к своей жилищу, так как на магические перемещения уже сил не осталось, Вила увидела безобразную картину: на перепаханной копытами поляне китоврас Дивоки, похотливо хохоча, носился за лесной дриадой. Глаза его были переполненными хмельным безумием. Дриада явно была против этих навязчивых ухаживаний, но Дивоки был достаточно быстр и силен, чтобы не давать ей возможности скрыться. Вила, влив остатки силы в правую руку, встала на пути мчащегося в угаре китовраса. От столкновения её узкой ладошки и широкой, заросшей темным волосом, груди китовраса, тот упал на колени передних ног, осаженный на полном скаку. Свесил голову, ошалело помотал буйными кудрями, тяжело поднялся и побрел прочь, по лошадиному всхрапывая, поводя боками и пошатываясь. Дриада, благодарно улыбнулась, помогла окончательно обессилевшей Виле доплестись под крону близстоящего дуба и там прилечь. Фея устало откинулась в его корнях на мягкой подстилке из опавших сухих листьев и слегка прикрыла глаза.
* * *
Снова она, липкая серая хмарь. Вила, словно забыв себя, бредет в ней как через толщу воды. Звуки тают. Она затравленно озирается вокруг. Где я? Кто я? Я вообще есть? А если есть, где доказательства? Не чувствую… Почему я не чувствую? Ведь было же, помню… И даже сердце, кажется, не бьётся. Хотя нет, постукивает, но словно нехотя, не находя веской причины гонять остывающую кровь по жилам.
Тропинка вьется бледным дождевым червем. Конец её упирается в невысокое крыльцо – знакомое крыльцо. Это же мой дом… Почему так серо и мрачно? Только в этом году обновила краску на фасаде. Дверь отворяется без привычного скрипа.
Она идет, оглядываясь по сторонам, темными, пустыми коридорами. Нескончаемая вереница комнат: тянется, тянется, тянется. Откуда столько? Двери, лестницы: все сливается в одинаковую круговерть, в которой уже совсем не чувствуешь направления. Временами коридор оканчивался тупиком: неожиданно и без всякой логики обрывается. Приходится возвращаться, копаясь в ставшей набором тусклых картинок памяти. Она шла, отупев от бесконечного блуждания.
Вдруг, в одной из комнат внимание цепляется за старинное, в тяжелой раме зеркало в человеческий рост. Она всматривается в свое отражение: милая, стройная женщина с усталыми взглядом. Он притягивает. Чем больше она всматривается, тем больше погружается в эти глаза. Неожиданно они неуловимо меняются: становятся цепким и пронизывающими. Губы зеркальной Вилы произносят:
– Что ты хочешь?
Вила отшатывается, но её отражение уже ведет себя как обычно. Испуг гонит прочь: она бежит чередой комнат, сворачивая наугад. Её преследует звучащий со всех сторон голос, произносящий всё тот же вопросом: «Что ты хочешь?» Наконец она останавливается, упершись взглядом в дверь под лестницей. Морщит лоб в раздумьях: не припоминает в своем доме двери в этом месте. Осторожно подходит. Дергает ручку – не поддается. Приближает ухо к двери: там плачут.