Андрей Добрый – Запретный шедевр семьи Бутыркиных. Код Арчибальда (страница 3)
«Коля, – повторил пес, пробуя имя на вкус. – Коротко. Хорошо. – Помолчал. – Коля, я, кажется, умираю. Не хотел тебя пугать. Но это так».
Коля посмотрел на рану. Бинт уже начал розоветь.
– Нет, – сказал он жестко. – Я тебя нашёл – значит, вытащу. Понял? Ты держись. Я сейчас… я что-нибудь придумаю.
Он не знал, что именно придумает. Но внутри, там, где час назад был холодный ком обиды, разгорался живой, горячий огонек. И этот огонек шептал: ты не один. И он тоже не один.
Пес медленно моргнул. В ответ в голове Коли прозвучало едва слышно, но отчетливо:
«Договорились».
Глава 2. Раненый аристократ
Тишина в гараже давила на уши. Коля сидел на табурете, вцепившись пальцами в колени так, что побелели костяшки, и смотрел на пса. В тусклом свете дедовой лампочки собачьи глаза казались пугающе осмысленными. Не тупыми, не испуганными – понимающими.
«Ты меня слышишь?»
Коля судорожно кивнул. Потом мотнул головой. Потом зажал уши ладонями.
– Нет, – сказал он вслух. Голос прозвучал тонко, чуть не срываясь в фальцет. – Нет. Это не… Я всё равно не могу в это поверить! Это слишком невероятно, чтобы быть правдой. Я просто устал. Я ударился головой, когда падал в лужу. Сотрясение. Или… или это игра воображения. Я же хотел, чтобы он говорил. Думал про это. Вот мозг и…
Он замолчал. Пёс не отводил взгляда. И тогда мысль пришла снова – отчётливее, хотя и с помехами, как радио, которое никак не настроится:
«Ты… не сумасшедший. К сожалению. – В голосе послышалась слабая, почти больная усмешка. – Я тоже… не хочу в это верить. Но факты… упрямая… штука. Ранен, – мысль эхом отдалась в висках Коли. – Подстрелен, избит и… заперт в теле блохастого млекопитающего. Скверный выдался вторник».
Коля убрал ладони от ушей. Сердце колотилось где-то в горле, и он физически чувствовал, как кровь шумит в висках.
– Докажи, – сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Скажи что-нибудь, чего я не могу знать. Что-нибудь про… про меня.
Пёс закрыл глаза. Бока его тяжело вздымались – рана явно давала о себе знать. Коля уже решил, что тот потерял сознание, когда мысль пришла снова – медленная, вязкая, как патока:
«У тебя… в кармане… огрызок карандаша. Красного. И… монета. Десять копеек. С дырочкой. Ты её вертишь… когда нервничаешь».
Коля машинально сунул руку в карман джинсов. Пальцы нащупали монету – да, ту самую, с дырочкой, которую он нашёл летом на пляже. И красный огрызок. Откуда пёс… если только…
– Ладно, – выдохнул он. – Ладно. Допустим. Ты… вы… действително говорите. Но как? Почему? Что произошло?
«Попробую… Был… человеком. – Слова давались с трудом, прорывались сквозь боль, спотыкались. – Лондон. Сыщик. Набережная… Темза. Туман. Я ждал… кого-то. Информатора. А потом… – Он запнулся, и в голове Коли пронеслось не слово, а ощущение: резкий удар, искры, тело перестаёт слушаться. – Электричество. И… свет. Белый. Слепящий. Лаборатория. Люди… в масках. Они… что-то делали с головой. Выскребали».
Пёс вдруг заскулил – по-настоящему, животным скулежом, и одновременно мысль ударила рвано, с провалами:
«Палимпсест… слышишь? Это слово… оно… как заноза. Не могу… забыть. Архетип. Стабильность носителя. Они повторяли. Снова и снова…»
– Хватит! – Коля подался вперёд, сам не зная, зачем. – Хватит, не надо. Вы… вы только рану бередите.
Он положил ладонь на здоровое плечо пса, чувствуя под пальцами жёсткую, грязную шерсть. И тут его накрыло. Страх. Он в гараже. Ночью. Один. С собакой, которая говорит у него в голове и утверждает, что была человеком. А если это ловушка? Если он сейчас сойдёт с ума? Если это заразно?
«Я… не заразен, – пришла слабая, едва слышная мысль. – Насколько… мне известно».
Коля дёрнулся.
– Ты… вы… читаете мои мысли?!
«Нет. – Пёс с трудом приоткрыл глаза. – Только… когда ты… очень громко думаешь. Извини. Не контролирую… это».
Коля отнял руку, словно обжёгся. Вскочил с табурета, прошёлся по гаражу – три шага туда, три обратно. Потом остановился, упёрся кулаками в верстак.
– Я должен уйти, – сказал он, не оборачиваясь. – Позвать кого-то. Взрослого. Дед знает, что…
«Ты… не уйдёшь». Мысль была спокойной, почти равнодушной.
– Это ещё почему?
«Потому что… если уйдёшь – я умру. Кровь… не остановится. А ты… не сможешь… с этим жить. Я вижу. Я знаю.».
Коля обернулся. Пёс смотрел на него – жёлтые глаза в тусклом свете, и в них не было ни мольбы, ни хитрости. Только констатация факта.
– Ненавижу, когда так говорят, – выдохнул Коля. – «Ты не сможешь». Откуда вы знаете, что я смогу, а что нет?
«Потому что… ты спас меня. На свалке. Не зная… кто я. Просто… потому что живой. – Мысль прервалась кашлем – настоящим, собачьим, с хрипом. – Такие… не бросают».
Коля стоял, сжимая и разжимая кулаки. В голове метались обрывки: лаборатория, палимпсест, архетип. И откуда-то из глубины – противное, гадкое желание: «А что, если я просто выйду и закрою ворота? Никто не узнает. Он же не человек. Он собака. Умирают собаки – это нормально». Коля зажмурился, тряхнул головой, отгоняя эту мысль. Стыд обжёг щёки.
– Чёрт с вами, – сказал он сквозь зубы. – Лежите смирно. Я сейчас.
Он нашёл на верстаке старую железную кружку, сполоснул технической водой, налил чистой из бутылки. В сумке с дедовыми инструментами пошарил и выудил неприкосновенный запас: кусок чёрствого хлеба в пергаменте и треть батона копчёной колбасы. Принёс всё к лежанке.
– Ешьте, – буркнул он, не глядя на пса. – Только не говорите ничего. Дайте мне подумать.
«Я… не умею жевать молча!» – в мыслях проскользнула слабая попытка шутки.
– Не умничайте.
Коля опустился на корточки, отломил кусок колбасы, протянул на ладони.
«Свинина? Копченая? Очаровательно…» Пёс попытался приподняться на передних лапах, но конечности разъехались. Арчибальд взял угощение поразительно аккуратно, стараясь не задеть кожу Коли клыками. «Слишком много соли, – прокомментировал он в голове Коли, жадно глотая. – Но… калории сейчас не помешают».
С водой вышло хуже. Кружка оказалась узкой – пёс пытался лакать, но только звякнул зубами о металл, опрокинул содержимое себе на грудь и закашлялся. Из горла вырвался глухой, раздражённый рык.
«Проклятое… тело! – мысль ударила злая, истеричная. – Я даже… напиться… как человек… не могу! Что за… унижение!»
Коля молча взял пластиковый лоток из-под саморезов, налил воды, поставил на пол. Пёс посмотрел на лоток, потом на Колю. Во взгляде мелькнуло что-то – то ли благодарность, то ли ещё большее унижение.
– Ничего, – сказал Коля, отворачиваясь. – У нас вон трамваи скрежещут. Тоже унижение. Но ездят.
Он занялся перевязкой. Кровь на старом бинте запеклась коркой, но по краям сочилась свежая. Снимать повязку нельзя – только хуже будет. Коля взял новый бинт и начал накладывать поверх, туго, в несколько слоёв, делая давящую повязку. Пальцы слушались плохо, но он справился.
– Готово, – сказал он, завязывая узел. – Теперь не дёргайтесь.
Пёс не ответил. Он лежал с закрытыми глазами, но Коля видел, что тот не спит – слишком часто дёргались веки.
– Слушайте, – Коля сел на пол, прислонившись спиной к верстаку. – Что значит «палимпсест»? Я такого слова не знаю.
«Пергамент, – мысль пришла вялая, с трудом ворочающаяся. – Старый. Текст… смывали… писали новый. Палимпсест. А здесь… моя память. Они… стирали. Пытались. Но не всё… получилось».
– И «архетип»?
«Первообраз. Модель. – Пёс вздохнул. – Не знаю… почему это слово… жжёт. Как будто… они меня… под кого-то… подгоняли. Собака… сыщик… что-то общее… есть».
Коля хотел спросить ещё, но в этот момент снаружи раздался звук.
Не просто скрип замка – шаги. Тяжёлые, уверенные. Они прошлёпали по гравию, остановились. Потом лязгнул металл – соседний гараж, через два бокса. Коля замер. Пёс тоже – его уши встали торчком, и из горла сам собой начал подниматься низкий, вибрирующий рык.
– Тихо, – прошептал Коля, подползая к нему. – Тихо, прошу тебя.
Рык не затихал. Арчибальд смотрел на стену, и в его глазах не было разума – только древний, животный ужас перед чужаками. Коля понял: сейчас залает.
Он накрыл морду пса обеими ладонями, сжал челюсти, чувствуя под пальцами горячую, влажную шерсть. Пёс дёрнулся, попытался вырваться, но Коля навалился всем телом.
– Если ты залаешь – нас найдут, – прошипел он прямо в ухо. – Они придут. Увидят рану. Спросят, откуда. И тогда – конец. И тебе, и мне. Понял?
Пёс замер. Рык перешёл в прерывистое, свистящее дыхание.
За стеной хлопнула дверца машины. Щёлкнула зажигалка. Кто-то кашлянул – низко, с хрипотцой. Потом шаги приблизились. Коля перестал дышать. Он чувствовал, как колотится сердце пса под его ладонями, как бешено бьётся его собственное.
Шаги остановились. Совсем рядом. За воротами.
И вдруг – луч света. Тонкий, жёлтый, он скользнул по щели между воротами, прошёлся по бетонному полу, замер на носке Колиного кроссовка. Коля вжался в пса, затаил дыхание. Секунда. Другая.