Андрей Добрый – Запретный шедевр семьи Бутыркиных. Код Арчибальда (страница 2)

Троица дружно заржала. Славка не заржал – он отвернулся и быстро зашагал к подъезду. Но Коля этого уже не видел. Он сидел в воде и смотрел на расходящиеся на штанах грязные разводы. Злость подкатила к горлу комком, а следом – липкий, тошнотворный стыд. Он даже не ударил никого. Даже не попытался по-настоящему. Просто дернулся – и всё. Как тряпичная кукла.

– Осторожнее, сыщик! – крикнул Стас, уже отходя. – А то след простынет! Если хочешь свои каракули назад – с тебя косарь. Завтра за школой. Понял?

Коля поднялся. Толстовка противно прилипла к спине, колено саднило. Косарь. У него не было таких денег. А просить у деда – значит признаться, что снова дал себя в обиду. Снова услышать этот вздох.

«Сделать что? – подумал он вдруг. – Прийти завтра с куском арматуры? Или выследить, где Стас живет, и ночью поджечь его велик?» Картинка получилась яркая, почти приятная – и в тоже время отвратительная. Он не поджигатель. Он вообще никто. Мышь, которая ведет дневничок.

Коля побрел прочь от дома. Ноги привычно понесли его к гаражному кооперативу «Факел». Там, среди ржавого железа и бетонных коробок, можно было спрятаться от всего мира. Он перелез через низкий забор и углубился в лабиринт. Здесь было тихо. Только капало с крыш. Он дошел до своего «штаба» – тупика в дальнем конце кооператива, где за забором начиналась свалка. Горы старого хлама в сумерках превращались в причудливые силуэты.

Под навесом из старого шифера стояло перевернутое ржавое корыто. Коля смахнул с него мокрые листья, сел и обхватил голову руками. Хотелось достать компас, чтобы просто подержать его в ладони – стрелка всегда показывает на север, это надежно, в отличие от людей… Но компас остался у Стаса.

Он слушал, как капли бьют по шиферу. И вдруг уловил другой звук. Приглушённый, хриплый. Что-то шевельнулось в куче строительного мусора метрах в пяти. Коля напрягся. Присмотрелся. Из-под обломков треснувшей пластиковой тары торчал грязный темный комок шерсти. Раздался тихий, прерывистый стон.

Коля встал и осторожно подошел ближе. Собака. Большая, лохматая, вся в грязи и… в крови. На боку зияла рана, шерсть вокруг слиплась в темные сосульки. Пес лежал неподвижно, только впалые бока едва заметно вздымались. Коля опустился на корточки. В этот момент пес открыл глаза. В них не было животного страха или мольбы. В них читалось странное, глубокое спокойствие. Словно он всё понимал и просто ждал конца.

Все обиды на хулиганов и карты с булавками разом вылетели из головы. Осталось только это живое, страдающее существо.

– Держись, – прошептал Коля. – Сейчас.

Он начал быстро, но аккуратно разгребать мусор. Пластиковый ящик, в котором лежала собака, был расколот – словно его швырнули с большой высоты. На уцелевшей стенке Коля заметил полустертые трафаретные буквы: «Объект П-1…» и длинный штрих-код. Мозг автоматически зафиксировал деталь, но сейчас было не до расследований.

Пес оказался тяжеленным. Коля попытался приподнять его и тут же понял: на руках не унесет. Мозг лихорадочно заработал. Волоком. Нужна скользкая поверхность. Он огляделся и вытащил из кучи мусора кусок старого плотного линолеума. Расстелил его рядом с собакой и, осторожно подталкивая, перекатил пса на гладкую поверхность. Потом вцепился в край линолеума и потащил.

Это была адская работа. Мокрая трава скользила под кроссовками, спина ныла, пальцы сводило судорогой. Импровизированные волокуши цеплялись за камни. Пес глухо стонал на ухабах, и Коля чуть не ревел от беспомощности.

– Ничего, – бормотал он, задыхаясь и перехватывая скользкий край. – Сейчас… Я быстро.

Двести метров до дедова гаража показались марш-броском. Когда Коля наконец втащил линолеум за знакомые зеленые ворота и запер замок, он просто рухнул на бетонный пол рядом с собакой. В гараже пахло бензином и пылью, было сухо и безопасно. Коля зажег тусклую лампочку под потолком, заставил себя встать и пойти к рукомойнику. Смыл с рук уличную грязь ледяной технической водой. Затем подошел к дедовой полке – аптечка была на месте. Дрожащими руками он взял ножницы и осторожно, стараясь не задеть кожу, выстриг слипшуюся от крови шерсть вокруг раны. Пес не дернулся. Затем Коля щедро промыл рану водой из бутылки, залил перекисью – она зашипела белой пеной – и наложил стерильный бинт.

– Прости, потерпи, – шептал он, встречаясь взглядом с собакой.

Он принес из угла охапку старых ватников, устроил лежак и перетащил на них пса. Только теперь Коля почувствовал, как его трясет. От холода, адреналина и дикого голода. Он вытер руки куском чистого бинта. В углу стояло ведро с дачными яблоками, а на верстаке нашлась начатая пачка галет. Коля сгрыз пару сухарей и впился зубами в кислое, холодное яблоко, запивая водой прямо из горла. Скинув мокрую толстовку, он завернулся в дедов рабочий халат, пропахший солидолом, сел на старый табурет и уставился на спасенного.

Пес дышал тяжело, с присвистом. Коля боялся, что это дыхание оборвется.

– Ты держись, слышишь? – заговорил он шепотом, чтобы прогнать страх. – Я вот тоже один почти. Родителей нет. Дед классный, конечно, но он… закрытый. Думает, всё это игрушки. А это не игрушки.

Собака чуть повела ухом.

– Меня сегодня унизили, – неожиданно для самого себя признался Коля. Голос дрогнул. – Блокнот отобрали. И компас. Денег требуют. А я даже сделать ничего не смог. Дед бы решил проблему, но он опять посмотрит так… разочарованно.

Коля замолчал. Глаза слипались. Он уже начал клевать носом, когда собака зашевелилась. Не в бреду – сознательно. Пес медленно приподнял голову и уставился на мальчика. В этом взгляде была пугающая, тяжелая осознанность. Пес приоткрыл пасть, напряг горло, явно пытаясь издать звук. Но вместо рычания или лая вырвался лишь жалкий сип. Собака замерла, в её глазах мелькнуло отчаяние от собственной беспомощности.

И тут у Коли в голове что-то щелкнуло.

Не голос. Сначала просто шум. Как будто кто-то крутит ручку старого радио, ловя волну между станциями: шипение, треск, обрывки чужого далёкого разговора. Коля замер. Показалось? Он тряхнул головой. Но шум не ушел.

Потом сквозь треск пробилось что-то осмысленное. Отрывисто, с провалами:

«…где…?.. не понимаю… больно…»

Коля вжался в табурет. Сердце ухнуло вниз и забилось где-то в животе. Это не его мысли. Он не думал ни про боль, ни про «где я». Он смотрел на пса, и мысли эти явно шли не из его головы.

– Нет, – сказал он вслух, чтобы убедиться, что голос работает. – Нет, это бред. Я перенервничал. Или отравился. Яблоко кислое было.

Он закрыл глаза, открыл снова. Пес смотрел не отрываясь. И снова – уже отчетливее, хотя всё так же с провалами:

«…мальчик? Ты слышишь?.. я не могу… это не я… или я?..»

Коля вскочил. Табурет опрокинулся с грохотом. Он отошел к стене, прижался спиной к холодному бетону. Галлюцинации. Точно. Устал, замерз, не ел толком. Так бывает. Он читал, что альпинисты на большой высоте слышат голоса. Но он не альпинист. Он просто сидит в гараже с раненой собакой.

Пес вдруг тихо заскулил – настоящим, физическим скулежом, от которого у Коли сжалось сердце. И одновременно с этим в голове ударило, почти без помех:

«Пожалуйста. Не уходи. Я боюсь. Я не знаю, кто я».

Коля медленно сполз по стене на корточки. Страх перекрыл горло – не тот, веселый, от хулиганов, а глубокий, ледяной, какой бывает, когда мир вдруг дает трещину прямо у тебя под ногами. Но сквозь страх пробивалось другое. Собака боялась еще больше. И ей было больно. По-настоящему.

– Ты… ты говоришь? – выдавил он одними губами. Голос не слушался.

Пауза. Пес тяжело дышал, собираясь с силами.

«Говорю? – пришло в ответ, неуверенно, с долгими паузами между словами. – Не… не знаю. Думаю. Кажется. И ты… слышишь? Как это?..»

– Я не знаю, – честно сказал Коля. – Я ничего не понимаю. Собаки не думают. То есть думают, но не так. Не словами.

«А я словами. – В ментальной речи пса прорезалась слабая, почти больная усмешка. – Сам удивлен. Извини… мне трудно. Голова… не моя голова. И тело не моё».

Коля подполз обратно к лежаку, сел на пол, поджав ноги. Пес смотрел на него – и во взгляде этом не было ни звериной тупости, ни покорности. Было мучительное усилие.

– Кто ты? – спросил Коля.

Тишина. Пес прикрыл глаза, потом открыл снова.

«Я… не помню. Имя? Было имя. Длинное. Глупое. – Он словно перебирал что-то в темноте. – Сэр… нет, не так. Арчибальд. Кажется. Фон… фон что-то. Хундер… Хундерквинтель, кажется… – он запнулся, и вдруг в голове у Коли прозвучало раздраженно, почти по-человечески: – Чёрт. Я даже фамилию свою вспомнить толком не могу. А это важно».

– Арчибальд, – повторил Коля. Имя звучало нелепо в гараже, пропахшем солидолом и бензином. – Ты… ты человек? Был человеком?

Пес не ответил сразу. Он тяжело, с присвистом втянул воздух носом, и в этом звуке было столько усталости, что Коле захотелось заплакать.

«Не знаю. – Голос в голове стал тише, словно уходил вглубь. – Кажется, был. А теперь… вот. Лежу раненый, весь в грязи, и мальчик меня спасает. Иронично».

Коля вдруг вспомнил про компас, про блокнот, про Стаса – и они показались далекими, почти ненастоящими. Здесь, в тесном пространстве гаража, пахнущем чудом и кровью, начиналась другая жизнь.

– Меня Коля зовут, – сказал он.