Андрей Дивьяу – Талвин Осколки странствий (страница 16)

— Один охранник как-то раз дотронулся до сферы защитной, — отозвался второй, хмыкнув. — Рука у него онемела на несколько дней. Так что не советую тебе узнавать, что там.

Медведи переглянулись, ещё раз осмотрели Талвина и, не говоря больше ни слова, вышли, плотно закрыв за собой дверь.

Рана на плече Талвина почти зажила — он чувствовал, как боль утихла, а кожа стянулась, хотя и напоминала о себе ноющим ощущением. Он был рад, что остался жив, но не понимал, почему его связали, зачем привезли сюда. Мысли метались, как птицы в клетке.

Вскоре тишину нарушил скрип двери. В комнату вошёл странный человек. Его тело выглядело так, будто было собрано из разных частей: одна рука казалась металлической, другая — костяной; нога при каждом шаге издавала тихий щелчок, а лицо, наполовину скрытое тенью капюшона, хранило загадочное выражение.

— Добро пожаловать! — прохрипел он, подходя ближе. Голос звучал так, будто его обладатель давно не говорил вслух. — Ты в моей маленькой лаборатории. Меня зовут Антуан, я здесь главный.

Он остановился напротив Талвина, склонил голову набок, изучая пленника с любопытством учёного, нашедшего редкий образец.

— Вижу, ты удивлён. И напуган. Но не бойся — по крайней мере, пока. У меня к тебе есть пара вопросов и, возможно, предложение, от которого ты не сможешь отказаться.

Антуан покатил тележку с Талвином в главный зал — просторный, с высоким сводчатым потолком и стенами, покрытыми странными символами, мерцающими в полутьме. По пути он не переставал говорить, и голос его звучал зловеще и торжествующе одновременно:

— Вы не представляете, как же долго я ждал вас, друзья. А ещё, что самое важное, — вас никто не станет искать. Вы слабые и никчёмные. Никто не заметит вашего исчезновения, никто не поднимет тревогу. Вы — те, кого мир с лёгкостью забудет.

Слова Антуана звучали как приговор. Талвин почувствовал холодок страха, пробежавший по спине. Он оказался в ловушке среди чудовищ и безумцев, в месте, где законы привычного мира, похоже, не действовали. Но внутри него ещё теплилась искра надежды — напоминающая, что сдаваться нельзя.

В зале Талвин быстро окинул взглядом присутствующих. Всего здесь было около десяти человек. Среди них он с облегчением заметил Альберта — тот стоял у дальней стены, бледный, но живой. Одежда некоторых пленников была разорвана, будто её порвали в сражении или в отчаянной попытке вырваться. Лица у всех были измученные, глаза — полные страха и непонимания. По их взглядам и сбивчивым движениям было ясно: никто из них не понимал, где оказался и что с ними собираются делать.

Кто-то из пленников начал выкрикивать ругательства, требуя объяснений, но двое зверолюдей в чёрных мантиях мгновенно подошли к нему и грубо заставили замолчать.

— Очень хорошо, — произнёс Антуан, обводя взглядом собравшихся. Его глаза сверкнули холодным удовлетворением. — Здесь оказался даже средний по силе человек, — в этот момент он посмотрел прямо на Альберта. — Не будем терять времени и начнём эволюцию.

— Какую эволюцию? — раздались возгласы из толпы. — Что вы собираетесь с нами делать?

Но ответа не последовало. Антуан лишь усмехнулся, сделал знак рукой, и пленников начали развозить по разным комнатам.

Полдня никто не подходил к Талвину. Он лежал на каталке, пытаясь осмыслить происходящее, придумать план побега, но всё казалось бессмысленным: ремни крепко держали его, а дверь комнаты была заперта снаружи.

Первым, кто вошёл к нему, был зверочеловек из семейства медвежьих — тот самый, с которым Талвин сражался ранее. Теперь он выглядел иначе: уже не огромный хищник с мощными лапами, а мужчина среднего роста с грубыми чертами лица и медвежьими глазами. Видимо, он мог трансформироваться, уменьшая себя до человеческого облика.

Зверолюд приблизился к каталке, склонился над Талвином. Его нос дёрнулся, принюхиваясь, а глаза внимательно изучили лицо пленника. Без лишних слов он достал небольшой инструмент, похожий на стилет, и быстрым движением взял кровь из пальца Талвина. Капля алой жидкости скатилась в крошечную колбу.

Затем зверолюд внимательно осмотрел Талвина — провёл лапой вдоль тела, задержался на повреждённом плече, слегка надавил, будто проверяя реакцию. Закончив осмотр, он без предупреждения брызнул в лицо юноше какой-то жидкостью — прозрачной, с резким запахом.

Талвин почувствовал, как по коже лица разливается холод, а веки становятся невыносимо тяжёлыми. Сознание ускользнуло, и он погрузился в глубокий, беспробудный сон.

Проснулся он от криков — громких, отчаянных, полных боли. Они то нарастали, то затихали, эхом отражаясь от стен лаборатории. Но откуда шли эти звуки, разобрать было невозможно: казалось, они доносятся сразу отовсюду.

Через час явился Антуан. Он молча подошёл к каталке, достал шприц с желтоватой жидкостью и сделал укол в левую руку — правая всё ещё была повреждена и туго забинтована. Учёный не произнёс ни слова, лишь бросил на Талвина короткий, изучающий взгляд, после чего развернулся и ушёл, оставив юношу в тревожном ожидании.

Следующий день тянулся мучительно медленно. Время словно застыло, превратившись в тягучую массу, которую приходилось проталкивать сквозь себя с каждым вздохом.

Наутро Талвин заметил странное: кожа на руке начала отслаиваться тонкими полупрозрачными чешуйками. Жгло, будто под ней кипела вода, но боль была терпимой, глуховатой, скорее напоминающей зуд, чем настоящую муку. Пристальней посмотрев на кожу, она казалась сухой и хрупкой, словно старая кора дерева.

Снова пришёл зверолюд. Он остановился у каталки, удивлённо взглянул на Талвина и покачал головой:

— Ты не кричишь. Крепкий оказался. Большинство вопят так, что уши закладывает. А ты — он задумчиво почесал затылок. — Любопытно.

Потом их всех собрали в общем зале везя на каталках. Потом койка перешла в вертикальное положение и можно было разглядеть других лучше. Кто-то кричал, срывая голос, кто-то лежал без сознания, а кто-то смотрел, безучастно уставившись в одну точку. Каждый выглядел так, словно над ним уже поработали — необратимо, безжалостно. На лицах, руках, телах виднелись следы изменений: у одних кожа покрылась чешуёй, у других начали расти когти, третьи дрожали, будто внутри них бушевала неведомая сила.

Антуан встал перед ними, сложил руки за спиной и окинул взглядом свою «коллекцию». Его глаза горели фанатичным восторгом.

— Я специально вас всех собрал, дабы вы увидели вашу новую эволюцию и порадовались вместе со мной, — провозгласил он. — Посмотрите друг на друга! Вы — первые шаги к совершенству. Вы — будущее, которое я создал!

Персонал вышел из зала, оставив десять подопытных человек наедине с ужасом осознания. В воздухе повисла тяжёлая тишина, прерываемая лишь стонами и всхлипами. Талвин сжал кулаки, чувствуя, как под отслаивающейся кожей что-то шевелится — что-то новое, чужое, но в то же время, становящееся частью его самого.

Воздух вдруг наполнился гулом — тихим, едва уловимым на слух, но при этом проникающим глубоко в кости, вызывающим мелкую дрожь и странное ощущение, будто сама реальность вокруг начала вибрировать в новом, чуждом ритме. Талвин невольно напрягся, прислушиваясь к этому звуку, который, казалось, исходил отовсюду и ниоткуда одновременно.

Вслед за гулом в воздухе появились крошечные светящиеся полуовалы — словно капли света, застывшие в пространстве. Они мерцали, пульсировали в такт гулу, медленно кружились, образуя причудливые узоры, будто танцующие созвездия в миниатюре. Их бледно голубой свет с золотистыми искрами мягко озарял лица пленников, придавая им призрачный, нереальный вид.

Талвин вдруг ощутил резкий жар в левой руке — не обжигающий, а глубокий, внутренний, словно внутри неё разгорался крошечный костёр. Он опустил взгляд — и замер, не в силах поверить своим глазам. Кожа на руке начала растворяться, словно её стирала невидимая рука: сначала исчез поверхностный слой, затем мышцы и плоть, обнажая белёсую кость. Превращение шло быстро, плавно, без крови, без боли — только лёгкое покалывание и ощущение, будто рука стала в несколько раз легче. Кость, освободившаяся от плоти, приобрела странный перламутровый оттенок и едва заметно мерцала в свете парящих огней.

Другие пленники менялись иначе — каждый по-своему, пугающе и непредсказуемо. Один из них с хриплым криком ругался, его тело начало стремительно расти, покрываясь густой шерстью из стальных нитей — он превращался в зверолюда медведя, чьи когти сверкали, как лезвия. Другой покрылся крупной чешуёй бронзового цвета, которая с треском разрасталась по коже, образуя жёсткий панцирь. Третий словно потерял форму: его тело растеклось, превращаясь в бесформенную массу, пульсирующую и колышущуюся, будто живой расплавленный воск.

Альберт не изменился — он стоял на месте, бледный как полотно, и кричал громче всех. Его голос срывался на хрип, глаза были расширены от ужаса, а руки судорожно сжимались и разжимались, будто он пытался ухватиться за что то, что могло бы остановить происходящее.

Антуан подошёл к Талвину. На его лице читалось явное недоумение — брови сошлись к переносице, губы сжались в тонкую линию. Он внимательно осмотрел преображённую руку юноши, провёл рядом с ней прибором, напоминающим компас с дрожащей стрелкой, и пробормотал: