Андрей Дехтярев – Do Rovuma ao Maputo. Записки военного переводчика в Мозамбике (страница 8)
Я перематывал. Командир снова выглядывал из люка. Снег снова сыпался ему на лицо. Для них это было не учебное пособие, а сказка. Белая, холодная, невероятная. Война, где человек не потеет. Лес, где деревья стоят как будто покрытые белой глазурью. Машина, которая едет не по красной пыли и не по грязи после дождей, а по сверкающему снегу.
— Ему не холодно? — спрашивали они.
— Холодно, наверное.
— А он не потеет в шапке?
— Вряд ли.
— А снег больно падает на лицо?
— Нет. Он мягкий.
Снег, который падает с неба, казался им явлением из другой вселенной. Приходилось объяснять, что снежинки лёгкие. Что их можно поймать рукой. Что они тают. Что из снега можно лепить. Что дети зимой играют во дворах. Что человек может упасть в сугроб и остаться жив. Но они думали, что это кусок льда из холодильника.
Иногда я чувствовал себя не переводчиком, а представителем инопланетной цивилизации. Я показывал людям снег, балет, московские театры, зимний лес, бронемашину в белой тишине — и всё это было для них частью одной загадочной страны, где люди живут на девятом этаже, спускаются под землю в метро, носят шапки и шубы и почему-то не ушибаются от снежинок.
Культуртрегерство оказалось занятием странным. Ты думаешь, что несёшь высокие идеи. А люди смотрят на снег и это для них основное. Мы думали, что показываем мощь армии. Они смотрели на снег. В этом и есть одна из самых странных форм непереводимого: не слово, не выражение, не грамматическая конструкция, а сам порядок удивления. Я не мог до конца перевести снег человеку, который никогда не жил среди снега. Не мог перевести это детское оцепенение перед белым лесом, где для нас был обычный учебный фильм, а для них — почти чудо творения. Мы приносили один смысл: дисциплина, техника, наступление, организация боя. Они забирали другой: блестящие хлопья на лице командира, ели в белых шапках, холод, который можно увидеть, но нельзя представить кожей.
Так часто бывает с переводом. Ты уверен, что переносишь содержание, а на самом деле человек на другой стороне понимает лишь то, что совпало с его жизненным опытом. Для нас снег был фоном. Для них он был главным действующим лицом. И никакой словарь не предупреждает переводчика, что иногда непереводимым оказывается не трудное слово, а чужая реальность, которая для них чужое чудо.
Сауна – Фауна
Однажды советников вызвал начальник провинциальных войск. Бригадный генерал - высший военный начальник в регионе.
Это было странно уже само по себе. Он не входил в нашу прямую вертикаль подчинения, а в тех условиях вертикали жизненно важны. В стране шла война, а где война, там всегда несколько властей. Одна власть является формальной властью, а другая реально руководит военной властью. Между ними возможны недоступные нам опасные детали куда лучше не соваться.
А тут генерал прислал за нами свою машину. Это было почти неприлично. По местным меркам такая машина была не транспортом, а знаком. Если за тобой присылают генеральскую машину, это значит, что тебя либо очень уважают, либо уже начали готовить место в чьей-то неприятной истории. Мы ехали и гадали чем это кончится. Советники перебирали варианты. Что могло случиться? Жалоба? Конфликт? Просьба, которую нельзя выполнить? Попытка втянуть нас в местную борьбу? В окружённой провинции даже вежливое приглашение могло иметь зубы.
Кабинет у генерала был роскошный. Конечно, роскошный по меркам Лишинги. Не дворец, но в городе, где люди жили при керосиновых лампах и считали макароны событием, большой стол уже выглядел как геополитика.
Генерал встретил нас хорошо. Даже тепло. Напряжение стало медленно отпускать пальцы с горла. Он вспомнил Советский Союз. Оказалось, когда-то учился в Ленинграде на курсах. По-русски, правда, не знал почти ничего. Это была распространённая загадка международного образования. Человек мог провести месяцы в Советском Союзе, полюбить снег, метро, баню, котлеты или девушек на Невском, но из русского языка увезти только «здравствуйте», «хорошо» и «Ленинград».
Генерал говорил о Ленинграде с удовольствием. О холоде. О широкой реке. О белых ночах, которых, возможно, он толком не видел, но любил вспоминать. О курсах. Я переводил, все заулыбались, кивали. Всё шло нормально. Даже приятно. И тут он перешёл к делу.
— Помогите мне построить фауну, — сказал он.
Я перевёл внутри головы и остановился. Фауну? Животный мир? Начальник провинциальных войск хочет построить животный мир? В Мозамбике, конечно, многое было возможно, в задачу бригады входила борьба с браконьерами за слонами из Танзании. Но чтобы генерал вызвал советников и попросил помочь построить фауну — это было уже слишком широко даже для нашей международной помощи.
Я посмотрел на него, переспросил. Он смотрел на меня спокойно и уверенно. Советники посмотрели на меня. Вот это был плохой момент. У переводчика есть несколько профессиональных грехов. Один из самых страшных — не понять простую фразу, которую все считают простой и вступить в собственный диалог не объясняя ничего советникам. В эту секунду окружающие начинают смотреть на тебя с гаммой нарастающих сомнений.
Я переспросил. Еще раз. Генерал повторил:
— Фауну.
Советники напряглись. Один чуть подался вперёд. Другой сделал лицо человека, который готовится услышать важный военный термин. Может быть, это какое-то сооружение? Может быть, местное название? Может быть, кодовое слово? Может быть, я действительно сломался? Я совершил смертный грех переводчика. Попросил объяснить на пальцах.
— Что это такое? Как выглядит? Для чего? Как-то наш любимый преподаватель военного перевода мягко издевался, когда мы не знали термина: - ну что, «uma coisa?» - то есть какая-то штука. Генерал удивился тупости переводчика но все-таки начал объяснять:
-Там жарко. Люди сидят потеют. Потом обливаются водой. Пар.Дерево. Очень полезно для здоровья. В России он видел. Очень понравилось.
И тут до меня дошло. Сауна! Он хотел построить сауну! Не фауну.
Кризис был пройден. Но ущерб уже нанесён. Советники расслабились, но не совсем. В их глазах читалось: ну что же ты, брат, если даже «сауну» не понял? Человек в Ленинграде был, русскую цивилизацию видел, всё объяснил, а ты тут со своим португальским. Я начал переводить уверенно, как будто с самого начала всё понимал, просто уточнял инженерные параметры.
— Речь идёт о сауне. Помещении с высокой температурой, деревянными скамьями, нагревом, паром. Генерал хочет построить такую же, как видел в Советском Союзе.
Советники ожили. Вот здесь они были специалистами. Сауна была безопасна. Сауна не была интригой. Сауна не была расколом между линиями власти. Сауна не требовала срочного доклада в Москву, хотя, если очень постараться, можно было бы и её оформить как объект военно-технического сотрудничества.
Генерал говорил всё более увлечённо. Он хотел именно такую, как там. Чтобы жарко. Чтобы пар. Чтобы сидеть. Чтобы потом выходить и чувствовать себя новым человеком. В Лишинге, где человек и так большую часть года чувствовал себя утомленным солнцем, идея сауны звучала немного парадоксально. Но желания, привезённые из далёких стран, редко подчиняются климату. Советники начали обсуждать доски, печь, камни, воду, вентиляцию.
Я переводил. Теперь уже легко. Хотя внутри меня ещё сидела эта проклятая фауна. Я представлял себе, как потом кто-нибудь расскажет: был у нас переводчик, хороший парень, но однажды не смог перевести генералу как построить баню. Это хуже, чем не перевести слово «наступление».
Ведь баня у русского человека одна из основ мироздания. Генерал был доволен. Мы были довольны тем, что нас не втянули в провинциальную борьбу за власть. Машина потом отвезла нас обратно. В дороге все уже с облегчением вспоминали визит. Как хорошо они все объяснили, какое различие между русской и финской бане в деталях. Как они были в этом вопросе компетентны и круты. Но вот только переводчик подвел – не врубился сразу в тему. Неопытный еще, но ничего, еще научиться как переводить фауну! Да и что нынешнее поколение понимаем в бане?
Алюминиевые огурцы на брезентовом поле
В нашей группе советников самой странной фигурой был советник по политической части. Не потому, что он был странным человеком. Как раз наоборот: он был очень понятным продуктом своей среды — твёрдый, правильный, партийный, с привычкой раскладывать жизнь по полкам, где каждая полка подписана, утверждена и имеет воспитательное значение.
Его задача звучала привычно: поставить работу по политическому и воспитательному направлению. В Советской армии это было делом известным. Были собрания, доклады, стенды, политинформации, боевой листок, ленинские комнаты, комсомольская активность, бойца и прочие формы организованного социалистического образа жизни.
В Лишинге всё это напоминало песню Цоя про алюминиевые огурцы на брезентовом поле. Поле было не то. Почва была не та. Климат был не тот. Да и огурцы, если честно, были тоже не вполне съедобные. Они уже начали портиться у себя дома. До краха Советского Союза оставалось всего три года.