Андрей Дехтярев – Do Rovuma ao Maputo. Записки военного переводчика в Мозамбике (страница 6)
Сели со второго захода. На выгрузку приехали советники. Всё было деловито и без лишней романтики. Сразу подставили бочку под крыло и слили оттуда немного керосина. Солдатики забросили бочку в УАЗик. В стране, где горючее было почти валютой, самолёт привозил не только груз, но и возможность завести машину и заправить примус. Генератора по причине нежелания командования поддерживать слишком красивую жизнь советников не полагалось. Генераторы были лишь у каких-то изнеженных сотрудников ООН, противных англичан и прочих шведов.
Поехали домой – в новом понимании этого слова.
Квартира после конюшни «сорок девятки» выглядела дворцом: метров сто двадцать, высокие комнаты, пространство, эхо, десяток встроеных шкафов, заваленных мусором из старой жизни. Но пустая. Совсем пустая. Хоть шаром покати. В такой квартире не живут сразу — её сначала надо населить вещами, кухонными запахами, голосами жильцов. Пока там жили только эхо от шагов и привидения. В огромном зале был стол из тропической древесины и 4 стула. Еще какой-то захудалый диван у дальней стенки. В остальном простанстве можно было гонять мяч или играть в гольф. Только отсутствие меча и клюшек, а также разложенный в центре зала на газетках пулемет РП-46 останавливали от реализации этих буржуазных намерений.
Праздничный обед был достойный момента: борщ из павшей по праздничному поводу курицы и папайи на десерт. Папайю я пробовал впервые в жизни. Ожидал чего-то привычного, почти дынного, а получил вкус, к которому организм оказался не готов. Чуть не подавился. Папайя показалась мне немного тошнотворной. Потом я к ней привык, но первая встреча была неудачной. Так часто бывает с тропиками: сначала они не совпадают с твоим воображением, потом постепенно начинают воспитывать вкус.
После обеда старший советник начал задавать меня тестировать. Не торжественно, без объявления экзамена. Просто как бы между делом. Что это? А это? А вот это знаешь? Вопросы были не про португальский язык. Не про политическую обстановку. Не про историю ФРЕЛИМО. Он проверял более важную, с его точки зрения, часть моей пригодности к местной жизни.
На столе лежал пистолет.
— Что за пистолет?
— ПМ.
— Калибр?
— Девять миллиметров.
— Разберёшь?
— Разберу.
Разобрал, собрал.
— Ну на, бери!
Без всяких подписей, журналов учета и других бесполезных документов. Бери – не хочу. По пулемету вопросов не было, ну стоит и стоит.
Так Лишинга приняла меня в свою нормальность. Утром ты летишь в кабине Ан-12, пьёшь чай, самолёт уходит на второй круг из-за козы на полосе, потом тебе дают борщ из курицы, папайю, большую пустую квартиру и пистолет Макарова. А в центре зала пулемет ручной, 46 года выпуска. А дальше живи. Переводи. И привыкай. А что еще надо для полной жизни?
Червоточина длинной в жизнь
Моё попадание в Ньясу вообще заслуживает отдельного упоминания. Не как служебный факт, а как чистый финт той матрицы, в которой мы, возможно, живём и которую иногда сами неосторожно программируем сильной эмоцией.
Я учился в захудалой школе в рабочем посёлке. Такие места не любят красивых биографий. Там если не вырвешься — а вырывались единицы, почти статистическая погрешность, — путь был один: на заводы, на жуткие производства, которые не столько давали профессию, сколько медленно забирали здоровье. Абразивный. Метизный. Другие цеха с пылью, шумом, кислотой, железом, сменами, проходными и лицами людей, которые уже давно поняли, что жизнь не обязана быть шире заводской стены. Даже мясокомбинат считался почти элитным местом работы. Там, по крайней мере, была еда рядом с производством, что в советской табели о рангах значило очень много. Это не означало, что там не было по-человечески хороших учителей. Перед двумя учительницами просто снимаю шляпу. Подвижницы, несмотря ни на что пытались сделать все, что можно и нельзя. Годами ездили на работу через весь город на двух видах транспорта и еще и шли потом пешком, чтобы что-то изменить в этом мире. Господи, одна даже пыталась учить этих детей французскому языку! Я рисовал с ней плакаты для занятий - L'arc de triomphe de la Place de L'etoile. Какая-то извращенная издевка перед детьми этой школы и их будущим. В моем представлении Мать Тереза бледнела перед ними.
И вот в этой школе, в этом посёлке, на уроке географии в шестом классе случился эпизод, который почему-то прожегся в памяти до мельчайших деталей. Такую память обычно называют эйдетической — от греческого слова, связанного с образом. В быту говорят проще: фотографическая память. Хотя, строго говоря, настоящая «фотографическая память» — вещь спорная и редкая, а у большинства людей бывают скорее отдельные вспышки эйдетического воспоминания: не вся жизнь как плёнка, а один кадр, который почему-то сохранился с невозможной резкостью. У меня случилось именно это.
Я помню в мельчайших подробностях все... Кто сидел рядом. Что было за окном. Как падал свет. Каким голосом говорила учительница. Даже ощущение стола под руками. Урок был об Африке. О реках, озёрах, саваннах, пустынях, больших пространствах, которые в нашем рабочем посёлке звучали как названия созвездий. Стандартный советский учебник 6 класса. Затем пошел рассказ об озере Ньяса. Учительница без изысков пересказывала учебник: узкое, вытянутое, глубокое озеро в Восточной Африке. Карта. Показывала на синий длинный след воды на карте. Знание, которое для шестиклассников из рабочего пригорода не имеет никакого практического смысла.
И вот тут меня накрыло. Трудно теперь точно назвать это чувство. То ли злость. То ли отчаяние. То ли резкое ощущение бессмысленности происходящего. Может быть, это было откровением. Зачем людям в рабочем посёлке это озеро? Зачем нам Ньяса? Что вы городите? Что несёте? Им бы отсюда выбраться, не попасть на абразивный, не угробить лёгкие, не стать частью этой серой производственной судьбы. А нам рассказывают про далёкое озеро в Африке, которое никто из нас никогда не увидит, не потрогает, не поймёт и не вспомнит.
Я, конечно, ошибался. Именно его я и увидел в красках и цвете. Видимо, эмоция была настолько сильной, что в материи вселенной что-то сдвинулось. Прожгло червоточину. Или, если говорить языком школьной географии и фантастики одновременно, где-то между рабочим посёлком и Восточной Африкой протянулась красная линия судьбы. Невидимый маршрут, который сначала выглядел как глупая строчка в учебнике, а потом через годы вывел меня почти к тем самым берегам. Человек думает, что он проходит мимо слов. Но иногда слова метят реальность и программируют будущее. Ньяса тогда была для меня просто странным звуком. Географической нелепостью. Синим пятном на карте, не имеющим отношения к жизни. А потом это слово стало провинцией, дорогой, бригадой, границей с Танзанией, разговорами о браконьерах, сводками, крокодилами, самолётами, голодом, керосином, португальским языком, черными лицами и моей собственной биографией.
И вот что немного страшно: учительница, была права дала то, что необходимо. Она рассказывала не о бесполезном озере. Она называла координату будущего. В жизни я еще пытался увиливать от предначертанного, но зря. Червоточина пробила все и всех, взяла за шкирку и забросил в эту далекую часть тела мира.
Осколки былой роскоши
Лишинга была городом показательным: историческое представление «до» и «после». Яркая иллюстрация пост-колониализма. Колониализм удобнее всего ругать издалека. На правильном расстоянии он становится простым: вот угнетатели, вот угнетённые, вот освобождение, вот светлое будущее. На месте всё выглядело грязнее, сложнее и потому честнее.
Я видел два человеческих полюса одной и той же истории. Первый был старый, высохший, воспитанный ещё при португальцах старик. Как-то на узкой тропинке в Мапуту старик собирал крючком стручки гигантской акации. Увидев меня, он не просто отошёл в сторону. Он встал почти по стойке смирно. Передо мной стоял не человек, уступивший дорогу белому прохожему. Передо мной стояла целая эпоха, выдрессированная отступать.
На другом полюсе было поколение, родившееся уже после ухода португальцев. Там всё было наоборот: нарочитое фрондёрство, демонстративная независимость, иногда почти детское чувство превосходства над белыми. Мол, теперь мы вас уделали, теперь мы хозяева жизни. И это чувство можно было понять. Если тебя долго держали внизу, очень хочется однажды говорить сверху вниз. Даже если просто стоишь на табуретке.
Но с подходом нового хозяина жизни получалось не всегда красиво. Брошенные виллы Лишинги годами деградировали, превращаясь в хлев. Паркет мог пойти на растопку. Окна продавались за ненадобностью. То, что когда-то было продуманным домом, становилось складом случайных вещей и следов чужой победы над бытом. Остатки города говорили, что это действительно был когда-то райский уголок: виллы, каждая по индивидуальному проекту, дороги, выдержавшие десятилетия, пустые кондитерские и булочные за голым стеклянным фасадом, приличный, даже очень приличный кинотеатр, теперь уже немного дурно пахнущий и с вытертыми креслами из красного плюша.