Андрей Дехтярев – Do Rovuma ao Maputo. Записки военного переводчика в Мозамбике (страница 5)
Вокруг мелькали вывески и надписи. Португальские слова внезапно сошли со страниц и поселились на стенах. Революционные надписи. И ещё одно слово почему-то особенно запомнилось:
«Confecção». Ателье по пошиву одежды. В стране, где военная форма была вместо Пьера Кардена, Ив Сен-Лорана и костюмов швейного объединения «Москвичка». Слово было мирное. Даже домашнее. В нём были иголки, ткань, женщины за машинками, школьная форма, рубашки, штаны. А вокруг была страна, где людям часто было не до рубашек, потому что надо было сначала дожить до вечера.
Так португальский язык начал становиться настоящим. Не тем, где «Мария идёт на рынок» и «Жуан читает газету». А тем, где ребёнок просит chupa-chups. Где в графе профессия ты пишешь cooperante. Где вывеска «Сonfecção» выглядит осколком прошлой жизни. Где чемодан может приехать пустым. Где один носок становится свидетелем эпохи строительства социализма. Мы ехали в костюмах по Мапуту в открытом кузове грузовика, как делегация случайно уцелевших манекенов из советского магазина «Берёзка» в финских костюмах и рубашках.
Город был сухой, усталый, местами даже красивый, но чаще обшарпанный. Он стоял у океана, но океан не делал его туристическим. На стенах жили лозунги. Улицы хранили португальскую колониальную геометрию, но жизнь уже давно шла не по линейке.
Поселили нас в месте, похожем на хлев. «Сорок девятка» - пересыльная база. Обшарпанный, грязный трёхэтажный домик, куда засунули в большой зал сразу десятки коек. Питания не было, нужно было в кредит за валюту взять продукты в кооперативе и трескать тушенку на коленке или делать макароны на собственной плитке, если она была. Иногда можно было попросить замороженный хлеб у местной части советских связистов. Солдат, в отличие от нас, даже кормили. Ну мы понимали, война, так война, кругом тяготы и лишения воинской службы, все в равных условиях. По крайней мере до тех пор, пока не стало ясно, что руководящие и не очень лица в Мапуту более равны чем другие и живут на виллах с видом на океан, в отелях или в весьма приличных квартирах. После этого появилось смутное ощущение, что обещанные тебе тяготы и лишения не были обусловлены на самом деле обстановкой, а отношением к тебе сверху. Ну да бог с ними, это же не в первый раз и не в последний.
А что, Лишингу ещё не взяли?
При распределении нашей партии по точкам в Мозамбике произошла замечательная сцена. В советской жизни такие сцены потом становились внутренними мемами, хотя слова «мем» тогда не было.
Нас собрали в представительстве, и главный военный советник по стране начал распределять прибывших. Перед ним лежали списки. Он называл точки, рассказывал, кто куда поедет, что находится в том или ином гарнизоне, какая там обстановка, какие части, кто из советников, что с бытом, что со снабжением. Всё выглядело нормально, по-деловому. Мозамбик на бумаге вообще выглядел гораздо организованнее, чем в жизни. На бумаге у него были города, дороги, гарнизоны, должности, авиация, связь, линии снабжения. На бумаге страна держалась лучше, чем в реальности.
Он шёл по списку. Там-то у нас то-то. Здесь такая группа. В этом месте сложнее со снабжением. Здесь порт. Здесь провинциальный центр. Здесь надо усилить. Здесь уже есть товарищи. Здесь осторожнее с дорогами. Потом дошёл до моей позиции. Пальцем поводил по бумаге, замешкался, будто увидел ошибку в документе.
— Лишинга, — сказал он задумчиво.
Так, как будто сам впервые услышал это название. Потом наклонился к помощнику и спросил вполголоса:
— А что, Лишингу ещё не взяли?
Пауза. Помощник быстро нашелся.
— Да вроде нет, — сказал он.
Главный советник принял информацию к сведению.
— А, ну тогда езжайте.
И сразу перешёл дальше:
— Следующий пункт у нас Бейра. В Бейре у нас...
Вот, собственно, и вся кадровая философия момента. Город, в который тебя отправляют, существует где-то между двумя неопределенными квантовыми состояниями: его, может быть, уже взяли, а может быть, ещё нет. Это надо уточнить у помощника. Если ещё не взяли — значит, годен к направлению специалиста. Если взяли — наверное, надо было бы подумать. Но, к счастью, вроде нет. Слово «вроде» в этой фразе было особенно прекрасно.
В нормальной мирной жизни «вроде» годится для погоды, автобуса, расписания магазина или состояния знакомого после вчерашнего выпитого. Вроде дождя не будет. Но когда речь идёт о городе, куда тебя отправляют работать, и вопрос звучит «его ещё не взяли?», слово «вроде» приобретает почти стратегический вес. Вот так я впервые получил представление о Лишинге на уровне знаний высшего руководства.
Иногда человеку достаточно одной фразы, чтобы понять устройство будущего. Всё последующее уже только расшифровывает её. В Лишинге потом действительно многое было именно таким: вроде держимся, вроде самолёт прилетит, вроде дорога ещё наша, вроде продуктов хватит, вроде малярия отпустила. Советская система любила категорические формулировки, но жила на «вроде». Вроде всё под контролем. Вроде товарищи помогут. Вроде португальский почти как испанский. Вроде гарнизон ещё не взяли. Вроде переводчик справится. И ведь справлялись. Иначе нельзя было. «Они русские и это много объясняет» (с).
В тот момент я, конечно, ещё не понимал, что эта короткая сцена станет одним из ключей ко всей дальнейшей истории. Тогда она показалась почти смешной. Ну спросил человек, ну уточнил, ну поехали дальше. Но потом, когда в Лишинге самолёт с провизией не прилетал месяца два, когда магазины вокруг продавали только туалетную бумагу и мотки джутовой верёвки, когда ночью всегда кто-то стрелял в темноте, когда донесения из дальних рот приходили как письма из другой эпохи, когда город жил между «ещё держимся» и «неизвестно что завтра», фраза возвращалась уже совсем иначе.
— А что, Лишингу ещё не взяли?
Для аппарата это была строка. Для меня — место, где я должен был жить. Для кого-то — дом. А для главного советника в тот момент — пункт в списке, по которому надо было быстро пройти, ибо неудобно и план собрания есть, потому что впереди ещё Бейра, Нампула, Тете, Пемба, другие фамилии, другие специалисты, другие «вроде». Наверное, так всегда и выглядит история сверху: палец на бумаге, короткий вопрос, ответ помощника, движение дальше.
А снизу эта же история выглядит иначе: дорога, самолёт, жара, коза на полосе, пустая квартира, пистолет под подушкой, люди, которые ждут, что ты уже умеешь переводить всё, потому что тебя прислали. И где-то между этими двумя уровнями человек впервые понимает, что его судьба может начаться с чужой фразы, сказанной почти между делом:
— А, ну тогда езжайте.
Зеленая, зеленая трава. Для козы на аэродроме
В Лишингу мы вылетали рано утром на Ан-12. В Мозамбике тогда летали наши Ан-12, и Ан-26. Машины были советские, родные по силуэту, давали ощущение территории родной страны.
Для фона ситуации: в предыдущем году в Пембе разбился Ан-26. Это была не абстрактная справка, а близкая реальность. Самолёт пытался вернуться после неисправности, на посадке ударился о полосу, завалился и загорелся. Погибли десятки людей, среди них, и советские члены экипажа. Поэтому в подсознании, каждый транспортник, садившийся в Лишинге, воспринимался чушь больше, чем просто рейсом. Он был ниткой, на которой держалась связь с большим миром. А нитки, как известно, рвутся.
Сначала меня разместили в грузовом отсеке. Там было даже удобно: я сел на груз из ящиков, затянутых строповочной сеткой. За сетку можно было держаться при необходимости, а необходимость в военно-транспортном самолёте — понятие не теоретическое. Грузовой отсек гудел, пах металлом, пылью, керосином и чем-то таким, что бывает только в самолётах, которые перевозят не пассажиров, а всё подряд: от провизии до оружия и раненых.
Перед взлётом экипаж посовещался и, видимо, решил, что из-за меня одного лететь низко не стоит – не меня, а керосина жалко. Меня забрали в кабину пилотов. Это был почти первый класс, только без кресла с откидной спинкой и без меню с икрой. Зато кто-то из экипажа, то ли борттехник, то ли стюард-грузчик, напоил меня чаем. В условиях нашей жизни это было не хуже шампанского. Я сидел в кабине Ан-12, пил чай и чувствовал себя человеком, которого временно повысили до третьего пилота.
Перед уходом на маршрут сделали круг над городом и помахали крыльями. Такой был сигнал: кому надо — езжайте в аэропорт. В Лишинге связь иногда выглядела именно так. Не телефон, не диспетчер, не расписание, а самолёт над городом, который машет крыльями, как огромная железная птица с секретным шифром.
На посадке в Лишинге пилоты вдруг начали ругаться матом. Причина оказалась простая: коза на взлётной полосе. В авиационных наставлениях, наверное, есть много разделов: заход на посадку, уход на второй круг, отказ двигателя, боковой ветер, действия экипажа в особых случаях. Не знаю, был ли там отдельный пункт «коза на полосе в провинции Ньяса». Но жизнь быстро внесла поправку. Мы ушли на второй круг.
Сверху было видно, как какой-то оборванец прибежал за козой. За ним подоспели полицейские и стали охаживать его дубинками. Козу, насколько я помню, не били. Коза была животное, действовавшее в пределах своих интересов. Трава у полосы действительно была хорошая — сочная, зелёная. Нечего сказать, козе наверняка понравилось. Человек же, по местной логике, отвечал за то, что коза недостаточно уважала авиацию.