Андрей Дехтярев – Do Rovuma ao Maputo. Записки военного переводчика в Мозамбике (страница 4)
Я тогда впервые понял, что есть запахи, которые не переводятся. Аденский залив дышал рядом, как большая сауна. Мы вышли в аэропорт и сразу почувствовали, что попали не за границу, а за край привычного мира.
Сотрудницы аэропортового дьюти фри были из такого мира: на руках у них, почти до локтей, были изысканные, тёмные узоры. Это была хна — временная краска из растения, которой на Востоке расписывают кожу вместо татуировок. Для меня это выглядело так, будто у них на руках эзотерические татуировки, только не буквами, а цветами, завитками и линиями. Мы смотрели на эти руки с тем уважительным недоумением, с каким советский человек смотрел на всё, что не было предусмотрено инструкцией.
Сотрудники посольства и торгпредства суетливо затоваривались электроникой, виски, коньяком. Оперировали при этом потусторонними предметами – зелеными бумажками, за которые в СССР еще совсем недавно могли и расстрелять. Они чувствовали себя элитой, с нами не пересекались. В будущем мы увидели эту деловую суету и толкотню подобных людей у корыта с этими бумажками, полученными за распродаваемые остатки Советского Союза.
Нам, «к счастью», никаких таких бумажек нам не дали. Трудно было бы представить, что было бы, если бы туалеты в аэропорту были бы платными или мы где-нибудь застряли при перелете по техническим причинам! (Мосье, же не манж па сис жур. Гебен зи мир битте этвас копек ауф дем штюк брод!). Но зато нам разрешили вывезти рубли, только 30 рублей и только десятками! Красные червонцы – «десятки», очевидно, имели некий сакральный смысл, там было написано что они обеспечиваются золотом! Некоторое расстройство, конечно, вызвало то, что в аэропорту не выстроилась менялы, кричащие «Камбио! Камбио! Рубли!». Ну и в дьюти-фри их почему-то не брали.
По талонам Аэрофлота в аэропорту нам дали по железной банке горького апельсинового сока – наверно давили со шкурками. Потом нас снова посадили в самолёт. Там была влажность. Влажность была как в бане. Из системы охлаждения самолёта пошёл и стелился пар. Настоящий белый пар. Он стелился по салону, как театральный туман перед выходом главного призрака. Кто-то нервно пошутил, что мы горим. Кто-то сказал, что если горим, то не надо открывать иллюминатор.
Самолёт взлетел. Дальше был сон. Я проснулся уже над Мозамбиком. И вот тут всё учебное, политическое, газетное, телевизионное, лекционное вдруг провалилось вниз, а вместо него появилась земля.
Настоящая. Внизу лежала саванна из школьных учебников по географии, где рядом обычно были сугубо теоретические слова наподобие - «баобаб», «антилопа» и «экваториальный климат». Нет. Там была настоящая саванна — местами рыжая, зелёные оазисы, с пятнами кустарника, с редкими деревьями, с тонкими тропинками, которые неизвестно куда вели и неизвестно откуда возвращались. Поднимались дымы костров. Тонкие серые столбы дыма поднимались из земли так спокойно, будто война, бедность, история и политика были где-то далеко, а человек всё равно утром разжёг огонь, потому что без огня нельзя сварить еду.
И я увидел стадо жирафов. Сначала я решил, что это ошибка зрения. Потом понял, что ошибки зрения не ходят стадами. Они двигались внизу, медленно и нелепо, как существа, придуманные ребёнком, который ещё не знает, что животные должны быть устроены правдоподобно. Длинные шеи, тонкие ноги, пятна. Всё как в телевизоре. Только телевизор почему-то оказался под самолётом. Вот тогда меня и пробрало полным, физическим пониманием, что я больше не в рассказе о мире. Я внутри мира. Африка перестала быть страницей в книге. Она стала твердой землёй под крылом. Это был первый настоящий шок. Не последний, конечно. Но первый всегда работает лучше всех. У него ещё нет конкурентов.
Аэропорт Мапуту встретил нас пустотой. Пустота была большая, бедная и красноватая от пыли. На патио стоял один самолёт. Наш. Это производило странное впечатление. В Москве самолёты были как автобусы, только с крыльями. Здесь наш самолёт выглядел как событие государственного значения.
Мапуту встретил не жарой и это было хорошо. В Мозамбике была зима. Сухой период. После Адена воздух казался почти прохладным и опять пах по-другому. Не та Африка, которую показывали в советских передачах, где всё непременно плавится, дрожит и потные негритянки обмахивается пальмовым листом. Здесь было сухо. Свет был более резкий чем в родных краях, потому что солнце висело более высоко. Тени были более короткие и все виделось в красных тонах – везде был налет красной пыли от необычной глазу краснокирпичной земли.
Багаж разгружали на наших глазах. Это успокаивало. Советский человек любил видеть свой багаж. Пока он видел свой багаж, он был спокое. Чемоданы выгрузили, выгрузили на тележки, повезли в аэропорт. Потом тележки с багажом на несколько минут исчезла за какой-то пристройкой.
Всего на несколько минут. В мирное время несколько минут — это пустяк. В Африке гражданской войны несколько минут — это уже элемент биографии.
Когда багаж появился снова и выгруженные чемоданы вынесли в холл аэропорта, один из наших офицеров получил свой чемодан. Чемодан был на месте. Замки были на месте. Вид был почти приличный. Внутри лежал один носок. Один. Даже не пара. Это были сильные первые впечатления о стране.
У другого переводчика исчезли часы. Новые часы. Купленные перед отъездом как инвестиция в ценные активы. Они лежали сверху в чемодане.
Это была моя первая практическая встреча с местной реальностью. До этого у нас был учебник португальского языка, где люди спрашивали дорогу, ходили в ресторан, благодарили товарища и сообщали, что сегодня хорошая погода.
В учебнике никто не писал:
— Уважаемый товарищ, из моего чемодана исчезли часы.
Или:
— Простите, пожалуйста, почему в чемодане остался только один носок?
А зря. Такие фразы нужны в жизни гораздо чаще, чем кажется составителям учебников.
Потом мы заполняли иммиграционные карточки. Это была первая встреча с португальским языком. На бумажке были не только слова, но и неизвестные реалии. Выяснилось, что мы не военные переводчики. Мы - cooperantes. Кооперанты. Слово было странное, вызывало в памяти кооператив и пахло дружбой народов. В нём не было ничего о войне. Cooperante — это человек, который сотрудничает. Очень мирная профессия. Мы сотрудничали с действительностью. Действительность была не против подбросить нам реалий к осмыслению. Она просто сразу начала брать своё в новом, дивном мире.
В холле аэропорта болтался маленький грязный ребёнок лет семи. Именно болтался. Не стоял, не сидел, не ждал родителей. Он был как часть аэропорта: пыль, стекло, сухой воздух, запах керосина и он. Маленький, худой, оборванный, с глазами, которые уже видели больше, чем положено человеку в семь лет.
Для меня это было столкновением с реальностью. Это была не газетная бедность, не статистика, не рассказ о трудностях развивающихся стран. А вот он. Рядом. Настоящий. Маленький. Грязный. Нищий. Он подошёл и что-то сказал. Мы не поняли.
Он повторил:
— Chupa-chups.
Слово прозвучало как пароль. Chupa-chups? Похоже на что-то абсолютно неприличное. Мы были готовы к словам camarada, revolução, passaporte, fronteira, obrigado. В крайнем случае — к слову imperialismo. Но к chupa-chups мы готовы не были.
Ребёнок просил леденец, о котором в СССР не имели понятия. Он знал это слово -а мы нет. Вот это было особенно обидно для военного переводчика. Ты летишь через полмира, чтобы переводить на португальский и с португальского, а первый местный ребёнок в аэропорту знает реалии лучше тебя.
Появился полицейский. Он не стал объяснять ребёнку международную обстановку. Он просто прогнал его. Движением руки. Ребёнок исчез так же естественно, как растворяется туман при восходе солнца.
Нас посадили в
Это была не машина, а сразу честное объяснение нашего положения в мире. Если легковой автомобиль ещё даёт человеку иллюзию частной жизни, то открытый кузов грузовика говорит прямо: ты груз, товарищ, но груз ценный, потому что в костюме. Мы сели на лавки или на что там пришлось сесть, придерживая чемоданы и остатки достоинства. Грузовик тронулся. И сразу началось познание теории практикой, что движение здесь левостороннее. Тут надо объяснить одну вещь.
Человек может знать, что в стране левостороннее движение. Он может прочитать об этом заранее. Он может даже умно сказать:
— Да, конечно, историческое влияние британского региона, соседние страны, транспортная логика.
Но когда грузовик, в открытом кузове которого ты сидишь, выезжает туда, где, по мнению твоей нервной системы, должны ехать встречные грузовики, вся транспортная логика немедленно превращается в молитву.
Водитель ехал нервно, движение было хаотичным, пересечение перекрестков - приключением. Для него всё было правильно. Для меня же каждый поворот был попыткой самоубийства, выполненной с африканской неторопливостью. Навстречу попадались машины, грузовики, автобусы, люди, мотоциклы. Все они тоже знали основное правило, что нужно ехать слева, хотя в остальном были сомнения. Один я был дикарём, воспитанным правосторонним движением. Правила движения за десятки лет становятся рефлексом, от которого сразу не избавишься. Это означало, что, подходя к дороге, человек отворачивается от движения, тщательно пялится в другую строну и шагает прямо под колеса входящему движению. В Мозамбике позднее минимум пару раз пришлось в последнюю секунду отталкиваться руками от проезжающего транспорта.