Андрей Дехтярев – Do Rovuma ao Maputo. Записки военного переводчика в Мозамбике (страница 3)
Генерал, уже отпустив меня в Мозамбик с легкой руки помощника, вдруг решил придать происходящему военную ипостась, в чем он явно чувствовал себя увереннее чем в романо-германской филологии и спросил громовым голосом:
— А из БТР сходу они стреляли? Подготовка по гранатомётам есть? Нет? Вы куда их отправляете? На прогулку что ли?
Естественно, через день мы уже стояли с утра на полигоне Кантемировской дивизии. Была распутица, ветер. Грязь по колено. Та самая русская учебная грязь, из которой, вероятно, потом вырастает офицерская зрелость. Мы бросали гранаты из разбитого до такой степени окопа, куда граната вполне могла закатиться назад. Галочка в личном деле появилась. Родина могла спать спокойнее: переводчик португальского языка в случае необходимости умел хотя бы бросить гранату в правильную сторону. Один из курсовых офицеров, выпускник МосВОКУ, решил блеснуть перед салагами: прыгнул в БМП и решил показать класс. Правда не далеко уехал – с ручника не снял, о чем ему бестолку кричал солдат-срочник. Расслабляет настоящих офицеров работа с гуманитариями!
Помощь «старшего товарища», который заранее, до моего приезда, уже с нетерпением прибыл в Мапуту, оставив старших товарищей на произвол судьбы, выглядела тоже скромно, но символично. Он оставил мне блокнотик реально интересных терминов: «оперативная разработка», «подстава» и прочие выражения, которые, возможно, должны были сразу ввести меня в тонкую ткань работы.
Вводили, конечно. Только не туда, куда обещали. Постепенное погружение оказалось выбрасыванием в омут с берега. Ну и ситуация, и обстоятельства ещё сверху как багром притапливали, чтобы быстрее погружался и не всплывал с лишними вопросами.
В первые двадцать четыре часа после прибытия в Мапуту автобус посольства возвращался с сеанса кино. В него лоб в лоб врезался мини-грузовик. Удар был такой, что мотор ушёл в кабину. В кабине сидел мозамбиканец, пьяный до посинения (если это можно буквально применить к негру), с обоссанными штанами. Появилась полиция. Потом ночной госпиталь, полицейское разбирательство, анализы крови, и естественно, перевод всего этого добра, которого в учебниках не водилось. Вот вам и обещанная постепенность. Португальский язык, видимо, решил не ждать, пока я войду в курс дела, и сразу вошёл в меня сам. Такой метод обучения трудно повторить в учебниках, но эффективность у него была чудовищная – на адреналине все запоминалось с первого раза и на всю оставшуюся жизнь.
А потом была Лишинга. Трудно себе представить первую неделю там, если не понимать этой предыстории. Совещание начальства пограничной бригады, провинциальных войск, схемы, кроки, штабы, планы взаимодействия, какие-то направления, роты, заставы, дороги, граница, противник, потери, снабжение, связь. Люди садятся за стол и начинают работать. У них война. У них нет времени думать, что у переводчика португальский язык три месяца назад ещё только строился из испанских кирпичей. Ну что они должны были сделать?
Сказать:
— Товарищи, переводчик новый, давайте говорить медленно, объяснять термины, повторять, делать паузы, а лучше вообще отменим совещание на месяц, пока он войдёт в курс дела?
Смешно? Ну вот и всё. Никто ничего не отменял. Никто не говорил медленно. Никто не делал педагогических скидок. Война не является языковым курсом с постепенным нарастанием сложности. Она сразу выдаёт тебе текст уровня C2, написанный кровью, страхом, картами, аббревиатурами, чужим произношением и необходимостью не ошибиться там, где ошибка может стоить дорого.
Зато работало это погружение страшно эффективно. Только форму после перевода можно было выжимать. Слово, услышанное в обычной аудитории, может вылететь через час. Слово, услышанное в штабе, где все смотрят на карту, а ты понимаешь, что сейчас через тебя пройдёт решение, остаётся навсегда. Термин, который ты один раз вытащил из чужой скороговорки и вставил в русскую фразу так, что тебя поняли, уже не забывается. Он входит не в словарь, а в нервную систему. Так я и переходил на португальский. Не по карточкам, не по диалогам «в аэропорту» и «в ресторане». Не по добрым упражнениям с ключами в конце учебника, а через аварию посольского автобуса, через пьяного водителя с мотором в кабине, через госпиталь, через полицейское разбирательство, через совещания, где на столе лежали кроки, а на лицах людей было написано, что им нужен не студент, а работающий переводчик прямо сейчас.
И только не спрашивайте меня, почему я не посмотрел нужное выражение «выезд на встречную полосу» или «в состоянии алкогольного опьянения тяжелой стадии» в смартфоне. Очень прошу. Не надо.
Потом мне по жизни ещё не раз пришлось переключаться между испанским и португальским. И не просто между двумя языками в академическом виде, а между их живыми разновидностями: два разных испанских, два разных португальских. Испанский, который звучит в Мадриде, не равен испанскому в Уругвае. Португальский Бразилии и португальский Африки тоже только теоретически считаются одним языком.
В конце концов именно эта многолетняя языковая чехарда и подтолкнула меня написать книгу «Дети Паганеля. Как перейти от испанского языка к португальскому». Не академический трактат о родстве романских языков, а практическую инструкцию для человека, которого жизнь внезапно перекидывает с одного берега на другой и говорит: Плыви! Жаль, что в тот момент такой книги не существовало. В Лишинге она мне бы пригодилась больше, чем блокнотик с терминами вроде «оперативная разработка» и «подстава».
Самолёт
Москва
—
Аден
—
Мапуту
Из Москвы мы вылетали летом, прилетали в Мозамбик в условную зиму. Это упрощало логистику, не нужно было тащить зимнюю одежду.
Была Москва, лето, духота, суета перед отъездом и гражданские костюмы, которые нам выдали как людям, временно превращённым из военных в почти штатских. Костюмы были из спец распределителя. Это звучит внушительно.
«Спецраспределитель» — словосочетание, от которого советский человек сразу начинал чувствовать веяния из жизни советской элиты. Там могло лежать всё: Микояновская колбаса из спеццеха, импортная ветчина в банке, форма который была чужда советскому образу жизни, икра помимо кабачковой и восхитительный финской плавленный сыр «Виола». Нам вынужденно выдали оттуда импортные костюмы, рубашку, галстук и обувь. Не потому, что нас хотели избаловать, а потому, что советский человек за границей должен был выглядеть так, чтобы за него не было совсем уж стыдно, и чтобы никто не признал в тебе военного раньше времени.
В этих костюмах мы были похожи не на военных специалистов, а на делегацию молодых инженеров, которых случайно отправили не на выставку, а на гражданскую войну.
Перед вылетом был инструктаж. Инструктаж проводили люди серьёзные, из «Десятки» Генштаба. Они говорили уверенно, спокойно, с выражением лиц, на которых лежала большая государственная ответственность. Проблема была только в том, что они, кажется, не имели никакого понятия, куда именно мы едем.
Это выяснялось сразу же по прибытию. Они знали слово «Мозамбик». Знали, что страна дружественная. Знали, что там жарко. Знали, что надо вести себя достойно. Знали, что нельзя болтать лишнего. Это всё были важные знания. Но Мозамбик от этого не становился понятнее.
Нам объяснили, что обычной связи не будет. Совсем. Ни телефона, ни нормальной почты, ни человеческого «мама, я жив». В случае крайней необходимости можно будет отправить телеграмму на почтовый ящик Генерального штаба. Это звучало почти уютно. Почтовый ящик. Где-то в Москве, среди этажей, дверей, папок, дежурных офицеров и вечного запаха бумаги, существовал ящик, в который можно было теоретически отправить телеграмму в Африку. Телеграмма должна была пройти через пространство, войну, тропики, бюрократию и какой-то вид военной связи.
Самолёт Москва — Аден — Мапуту казался не рейсом, а длинной географической шуткой. Большинство было военными, врачами, сотрудниками посольства, мозамбикскими офицерами, возвращающимися из военных училищ СССР. Заглянул одному из них, из училища ПВО, в открытую записную книжку: он там повторял закон Ома на уровне средней школы! Логичный состав, но мы также сидели в салоне с какими-то футболистами (те, кто их отправлял в Мозамбик, вероятно выжили из ума). Это, между прочим, очень распространённый способ управления миром людьми, не имеющими понятия чем они управляют.
В то время в самолетах разрешали курить – да-да, это было действительно так давно! И хотя места курильщиков вроде были отделены, это была периодическая душегубка в воздухе. Ну ни о каких видео-аудио развлечениях на борту тогда тоже ничего не знали. Разве что с борта посмотрели на ночной Каир.
В Адене самолёт открыл двери, и в салон вошёл свежий воздух. Не просто воздух, а целое государство запахов. Первый воздух за границей. Он пах морем, керосином, специями, паром, потом, раскалённым бетоном, чем-то сладким, чем-то рыбным, чем-то древним и чем-то таким, чему в русском языке не было названия. Может быть, оно и было, но в словарях для военных переводчиков его не давали.