Андрей Деханов – Выше линии фронта (страница 6)

Василий был на крыльце. Сидел, чинил сеть — ту самую, которую Егор вязал в вечер разговора. Пальцы уже слушались, правая рука двигалась, хоть и слабо. Он учился делать что-то левой. Получалось плохо, но получалось.

Он услышал шаги. Быстрые. Не такие, как обычно. Егор Михайлович ходил по лесу медленно, тяжело, уверенно. А сейчас шёл быстро. Почти бежал.

Василий поднял голову.

Егор Михайлович вышел из-за ёлок. Мокрый — дождь, что ли? Нет, дождя не было. Просто мокрый. Потный. Лицо серое. Глаза — не такие, как всегда. Не спокойные. Другие.

Он подошёл к крыльцу. Остановился. Посмотрел на Василия. Молчал.

— Что? — спросил Василий.

Егор Михайлович снял ружьё. Прислонил к стене. Сел на ступеньку. Долго молчал. Смотрел в землю.

— В деревне, — сказал он наконец. — Немцы. И не только.

Василий ждал.

— Люди какие-то. Не солдаты. В чёрном. Форма чёрная. Не наша, не немецкая — ихняя, но другая. Знаки на рукавах. Руны.

Он замолчал. Смотрел в землю.

— Солдаты их слушают. Бегом бегают. Что скажут — то и делают. Офицеры перед ними навытяжку. А эти — молодые, некоторые совсем пацаны, — ходят, как хозяева.

— Кто они?

— Не знаю, — сказал Егор Михайлович. — Но они не простые. Они не про войну спрашивают. Они про небо.

Василий замер. Сеть в его руках застыла.

— Кто-то видел, — сказал Егор Михайлович. — Из соседней деревни. Мужик. Он в лесу был. Видел, как ты над деревьями шёл. Без самолёта. Рассказал.

Он поднял голову. Посмотрел на Василия.

— Они ищут не лётчика. Они ищут то, что летает.

Василий сглотнул. В горле стало сухо.

— Кто они?

— Не знаю, — сказал Егор Михайлович. — Но они не простые. У них бумаги. С печатями. Они не про войну спрашивают. Они про небо.

Он замолчал. Потом добавил:

— И ещё. Они в ельнике были. Где я тебя нашёл.

Василий посмотрел на него.

— Нашли?

— Нашли, — сказал Егор Михайлович. — Кровь. Обрывки строп. Парашют. Тот, что не раскрылся.

Он помолчал.

— Они поняли. Что ты упал без купола. И выжил.

Василий молчал. Он смотрел на лес — тёмный, мокрый, бесконечный. Там, за этими ёлками, были люди, которые искали не лётчика. Они искали его. То, что в нём.

— Далеко до деревни? — спросил он.

— Четыре версты. Может, пять.

— А до нас?

Егор Михайлович не ответил сразу. Посмотрел в лес. Долго смотрел.

— Два дня, — сказал он. — Может, три. Если вглубь пойдут.

Он встал. Отряхнул колени. Пошёл в сторожку. У порога обернулся:

— Собираться надо.

— Что?

— Уходить, — сказал Егор Михайлович. — Тебе. Мне.

Он вошёл. Василий остался на крыльце. Один. Со словами. Со страхом, который пришёл откуда-то из глубины. Не за себя. За него. За этого старого, молчаливого, чужого человека, который стал своим.

Он вошёл в сторожку.

Егор Михайлович стоял у печи. Смотрел на огонь. Не двигался.

— Куда уходить? — спросил Василий.

— На восток, — сказал Егор Михайлович. — Через болото. Там тропа. Немцы не знают.

— А ты?

Егор Михайлович не ответил. Он смотрел в огонь. Долго. Потом сказал:

— Я останусь.

— Почему?

— Потому что я тут живу, — сказал Егор Михайлович. — Это мой дом.

Он повернулся. Посмотрел на Василия. Спокойно. Как всегда.

— Ты уйдёшь. Я тебя проведу. Тропу покажу. Дальше сам.

— Я не хочу.

— А кто тебя спрашивает? — сказал Егор Михайлович. — Ты лётчик. Ты воюешь. Я — нет. Я лесник. Моё дело — лес.

Он сказал это без злости. Просто. Как факт.

Василий молчал. Он хотел сказать: я не могу тебя оставить. Хотел сказать: ты меня спас. Хотел сказать: если придут — я буду драться. Вместе. Здесь.

Но он не сказал ничего. Потому что знал: Егор Михайлович прав. Он, Василий, — лётчик. Его место — там, где война. А тут — лес. Тут — дом. Тут — старик, который просто хочет дожить свою жизнь там, где родился.

Ночью Василий не спал.

Он лежал, смотрел в потолок. Слушал, как дышит печь. Как Егор Михайлович ворочается на лавке. Как где-то далеко, за лесом, что-то гудит. Может, ветер. Может, машины.

Он думал.

Он думал о том, что уйдёт. О том, что оставит этого человека здесь. Одного. С немцами, которые придут. С людьми в чёрном, которые ищут не лётчика, а его. Он думал о том, что не знает, как это — уходить. Что не умеет. Что всю жизнь он бежал только в небо. А теперь надо — по земле. Через болото. В неизвестность.

Он думал о даре.

Он не вспомнил его. Одиннадцать дней падений. Ничего. Дверь была заперта. Но сейчас, в темноте, он вдруг почувствовал: что-то дрогнуло. Не в теле. Внутри. Где-то глубоко. Как будто там, за дверью, кто-то услышал. Кто-то пошевелился.

Он поднял руку. Ладонью вверх. В темноте. Держал долго.

Ничего.

Он опустил руку. Закрыл глаза.

Завтра. Завтра он попробует ещё раз. С крыши. В небо.