Андрей Деханов – Выше линии фронта (страница 5)

Это была идея Егора Михайловича. Не Василия. Василий бы сам не додумался — или додумался бы, но позже, когда окрепнет. Егор Михайлович не стал ждать.

— С крыши, — сказал он как-то утром. — В сено.

Василий посмотрел на него. Потом на крышу сторожки. Низкая, вросшая в землю, в два ската. Невысоко. Метра три, может, четыре.

— Зачем?

— Затем, — сказал Егор Михайлович. — Ты в небе летал. А здесь — не можешь. Значит, надо вспомнить.

Он вышел во двор. Василий — за ним. На дворе стоял стог сена — прошлогодний, слежавшийся, но ещё мягкий. Егор Михайлович подошёл к нему, потрогал рукой.

— Вот сюда, — сказал он. — Прыгай. И вспоминай.

Василий посмотрел на крышу. Потом на сено. Потом на свои руки. Правая всё ещё была в повязке — Егор Михайлович снял её только вчера. Рука двигалась, но слабо. Пальцы слушались не до конца.

— Я не могу, — сказал он. — Я не знаю как.

— А тогда знал?

Василий не ответил.

— Тогда знал, — сказал Егор Михайлович. — Значит, и сейчас знаешь. Просто забыл.

Он пошёл к сторожке, приставил к стене лестницу — старую, из жердей. Кивнул:

— Лезь.

Василий полез.

Крыша была покатая, скользкая от мха. Он забрался на скат, сел, держась за конёк. Посмотрел вниз. Сено было далеко — или ему так казалось. Три метра. Может, четыре. Он падал с трёх километров. Но здесь, на крыше, ему было страшно. По-другому. Не как в небе. В небе не было времени думать. Здесь время было. И оно тянулось.

— Прыгай, — сказал Егор Михайлович снизу.

Василий смотрел вниз. На сено. На Егора. На свои руки, которые держались за конёк.

Он прыгнул.

Не полетел. Просто упал. Мешком, неуклюже, заваливаясь на бок. Сено смягчило удар, но не сильно. Он упал, перекатился, закашлялся — пыль, труха, что-то колючее в лицо.

— Ещё раз, — сказал Егор Михайлович.

Василий поднялся. Отряхнулся. Полез на крышу снова.

Второй раз — то же самое. Упал. Третий — упал. Четвёртый — упал. Пятый — упал.

Он злился. На себя. На крышу. На Егора Михайловича, который стоял и смотрел. Молча. Без осуждения, без жалости. Просто смотрел.

— Я не могу, — сказал Василий, сидя в сене. — Не получается.

— Ещё раз, — сказал Егор Михайлович.

— Сколько можно?

— Пока не получится.

Василий посмотрел на него. Зло. Устало. Но встал. И полез снова.

Он прыгал весь день. К вечеру всё тело болело — руки, ноги, спина. Сено не спасало. Он падал снова и снова, и каждый раз это было унизительно. Как будто он не лётчик, не офицер, не человек, который сбил «юнкерс». А просто — мешок. Который падает.

Егор Михайлович не сказал ни слова. Он сидел на чурбаке, строгал палку, смотрел. Иногда уходил. Возвращался. Приносил воду. Ставил рядом. Уходил снова.

На закате Василий слез с крыши в последний раз. Сел на землю. Прислонился к стене. Дышал тяжело.

— Не выходит, — сказал он.

— Не выходит, — согласился Егор Михайлович.

Он встал, подошёл, сел рядом. На землю. Рядом с ним. Так они сидели — два человека, старый и молодой, у стены сторожки.

— Я в Финскую, — сказал Егор Михайлович, — одного видел. Он на лыжах ходил так, что никто не мог. По лесу, по болоту, ночью. Я спрашивал: как? Он говорил: не знаю. Просто — иду. И всё.

Он помолчал.

— А потом его убили. И никто больше так не ходил. Потому что это был его дар. Не мой. Не твой. Его.

Он посмотрел на Василия.

— Ты не пытайся быть им. Ты будь собой. Ты не он. Ты — Исаев. Лётчик. Ты летал. Не ходил. Летал.

Василий молчал. Смотрел на сено, на крышу, на небо, которое темнело.

— Я не знаю, как это включается, — сказал он. — Тогда само. Я не думал. Просто — полетел.

— Вот и не думай, — сказал Егор Михайлович. — Завтра опять полезешь. И не будешь думать.

Он встал. Пошёл в сторожку. У порога обернулся.

— Только с крыши не в сено прыгай. С крыши — в небо.

И ушёл.

Василий остался сидеть. Один. У стены. Смотрел на небо — серое, в первых звёздах. И думал: с крыши — в небо. Как это? Как это — в небо, если небо везде? Если ты уже в небе? Если небо — это то, что вокруг, а не то, куда ты прыгаешь?

Он не знал. Но что-то в нём дрогнуло. Слабо, далеко. Как тогда, на печи. Как тогда, в падении.

Он встал. Пошёл в сторожку. Спать.

На следующий день он снова полез на крышу. И снова упал. И на следующий. И на следующий.

Он падал одиннадцать дней.

Ничего не получалось. Тело не помнило. Оно падало, как падают все — тяжело, мешком, вниз. И каждый раз, поднимаясь из сена, Василий чувствовал одно и то же: пустоту. Как будто что-то было — и выключилось. Как будто он стоял перед дверью, которую сам же запер, и не мог найти ключ.

Он злился. Молча. Не показывал. Но Егор Михайлович видел.

— Ничего, — сказал он однажды. — Дверь откроется. Не сейчас. Потом.

— Когда потом?

— Когда надо будет, — сказал Егор Михайлович. — Когда по-настоящему надо.

Василий не понял тогда. Он думал: надо — это сейчас. Надо — это когда я хочу. Надо — это когда я прыгаю с крыши и жду, что полечу.

Он не понимал, что «надо» — это когда под тобой горит земля. Когда нет выбора. Когда дверь открывается не потому, что ты стучишь, а потому, что с той стороны её выбивают.

Но это будет потом.

А пока — он падал. Каждый день. В сено. Из раза в раз.

И Егор Михайлович молчал. Смотрел. Ждал...

Глава 6. Тень

Егор Михайлович ушёл в деревню на рассвете.

Он уходил туда раз в неделю — за солью, за спичками, за хлебом, если меняли. Василий к этому привык. Привык к тому, что лесник исчезает утром и возвращается к вечеру. Мокрый, усталый, молчаливый. Иногда с пустыми руками. Иногда — с куском хлеба, с горстью соли, с чем-то ещё.

В тот день он вернулся раньше.