Андрей Деханов – Выше линии фронта (страница 4)

— В деревне говорят разное, — сказал он. — Кто-то говорит, немцы под Смоленском. Кто-то — что дальше. Я не слушаю.

— Почему?

— Потому что не знаю, — сказал Егор Михайлович. — А врать не хочу.

Он доел хлеб. Отряхнул руки. Посмотрел на Василия.

— Ты не думай, — сказал он. — Ты лечись. Думать будешь, когда встанешь.

— Я уже встал.

— Встал, — сказал Егор Михайлович. — А толку.

Он встал, пошёл к печи. Василий смотрел на его спину — широкую, сутулую. И думал: почему он не спрашивает? Почему не спрашивает про войну, про полк, про то, что там, за лесом? Почему он просто — живёт?

Он не нашёл ответа. Но ответ был рядом. Просто он ещё не умел его видеть.

Ночью он не спал. Лежал, смотрел в потолок. Слушал, как дышит печь. Егор Михайлович спал на лавке, укрывшись тулупом. Он спал тихо, как зверь, — не храпел, не ворочался.

Василий думал о небе.

Не о войне. Не о полке. Не о Серёге. О небе. О том, как он летел. Тогда, в детстве, на печи. Тогда, в падении. Тело помнило. Он знал, что помнило. Оно не забыло. Оно просто — не хотело вспоминать.

Он поднял левую руку. В темноте. Просто так. Ладонью вверх. И держал. Долго. Потом опустил.

Засыпая, он подумал: завтра. Завтра он попробует снова. Не летать. Просто — вспомнить. Как это делается.

Он не знал, что «завтра» будет долгим. Что он будет пробовать ещё много раз. И ничего не выйдет. И только потом, когда всё сгорит, когда всё рухнет, — оно вернётся. Само.

Но это будет потом.

А пока — он просто лежал. В чужой сторожке, в чужом лесу. С перевязанной рукой. И слушал, как дышит печь.

Глава 4. Разговор

Он окреп к концу четвёртой недели.

Рука ещё висела на груди — Егор Михайлович не снимал повязку, говорил: «Рано». Но пальцы уже двигались. Василий сжимал их, разжимал, чувствовал каждый сустав. Больно, но живо. Больно, но — своё.

Он ходил уже не по сторожке. Выходил на крыльцо. Потом — дальше. До ручья. Тропа была узкая, в корнях, но он шёл. Медленно. С палкой. Но шёл.

Егор Михайлович не помогал. Не держал под руку, не подстраховывал. Просто шёл рядом — или не шёл. Уходил вперёд, возвращался, ждал у поворота. Как будто знал: если помогать — Василий не научится. Если не помогать — упадёт и встанет сам.

В тот день они сидели на крыльце. Вечер. Небо было чистое, редкое для этих мест. Звёзды. Василий смотрел вверх. Молча. Егор Михайлович чинил сеть — вязал, распускал, вязал заново. Пальцы у него были ловкие, старые, привычные.

Долго молчали.

Потом Егор Михайлович сказал:

— Я тебя когда нашёл — парашют рядом лежал.

Василий замер. Не повернулся. Смотрел в небо.

— Нераскрытый, — сказал Егор Михайлович. — Весь в комок. Стропы целые.

Он замолчал. Нить в его руках замерла.

— Я тогда подумал: не может быть. С такой высоты — и живой. Да ещё с парашютом, который не открылся.

Василий не отвечал. В горле было сухо.

— Я тебя не спрашивал, — сказал Егор Михайлович. — Потому что рано было. Ты в бреду был. Кричал. Про небо. Про то, что летишь.

Он отложил сеть. Посмотрел на Василия.

— Сейчас спрашиваю.

Василий долго молчал. Смотрел на звёзды. Потом сказал — тихо, хрипло:

— Я не знаю, как это.

Егор Михайлович не перебивал.

— Мотор заглох. Я выпрыгнул. Кольцо рвал — не открылся. Дёргал, дёргал... — Он сглотнул. — Земля близко. Я понял: всё. Даже если откроется — не успеет.

Он замолчал. Вспомнил. Земля, которая шла навстречу. Быстро. Слишком быстро.

— И тогда... — начал он. — Я не знаю, как сказать.

— Скажи как есть, — сказал Егор Михайлович.

— Я полетел, — сказал Василий. — Не упал. Полетел. Как тогда, в детстве. Я вспомнил — и полетел.

Он повернулся. Посмотрел на Егора. Ждал. Что тот скажет? Что это бред? Что он бредит до сих пор? Что так не бывает?

Егор Михайлович смотрел на него. Долго. Спокойно. Потом кивнул.

— Значит, полетел, — сказал он.

И всё. Ни удивления. Ни недоверия. Просто — «значит, полетел». Как будто это было самой обычной вещью на свете.

— Ты веришь? — спросил Василий.

— Я тебя в ельнике нашёл, — сказал Егор Михайлович. — С парашютом, который не открылся. Ты был живой. Весь переломанный, но живой. Если это не полёт — тогда я не знаю, что.

Он снова взял сеть. Начал вязать. Пальцы двигались ровно, спокойно.

— Я в Финскую видел разное, — сказал он. — Люди на морозе выживали, когда должны были умереть. Люди с того света возвращались. Не знаю, как. Не мне судить.

Он замолчал. Василий тоже молчал. Звёзды над лесом были яркие, чужие. Где-то далеко ухнула сова.

— Только одно, — сказал Егор Михайлович. — Это не просто так.

Василий посмотрел на него.

— Что?

— Дар, — сказал Егор Михайлович. — Это дар. А дар — не для того, чтобы им хвастаться. И не для того, чтобы его прятать.

Он посмотрел на Василия. Глаза светлые, спокойные.

— Война идёт, — сказал он. — Немцы прут. Ты лётчик. Ты сбил «юнкерс». А теперь ты можешь летать без мотора. Без парашюта.

Он отложил сеть. Встал. Посмотрел на небо — туда, куда смотрел Василий.

— Ты подумай, — сказал он. — Что это значит. Только не сейчас. Сейчас — спать.

Он ушёл в сторожку. Василий остался на крыльце. Один. Со звёздами. Со словами.

Дар. Не для того, чтобы хвастаться. Не для того, чтобы прятать.

Он поднял левую руку. Ладонью к небу. В темноте. И держал. Долго. Потом опустил.

Он не знал, как это делается. Но теперь он знал, что это было. И что это — правда

Глава 5. Крыша

Он начал прыгать на тридцать второй день.