Андрей Деханов – Выше линии фронта (страница 7)

Утром Егор Михайлович разбудил его рано. До света. На столе лежал хлеб — последний. И кружка воды.

— Ешь, — сказал Егор Михайлович. — Быстро.

Василий ел. Смотрел на него. Егор Михайлович собирался — не в дорогу. В сторожке. Что-то делал. Прятал.

— Ты чего?

— Немцы вчера в деревне, — сказал Егор Михайлович. — Сегодня будут здесь.

Он остановился. Посмотрел на Василия.

— Не уйдём. Не успеем.

Василий отложил хлеб.

— Тогда что?

— Тогда — учись, — сказал Егор Михайлович. — Сегодня. Сейчас.

Он вышел во двор. Василий — за ним. Небо только начинало сереть. Сено лежало под крышей — мокрое от росы. Егор Михайлович подошёл к стогу, потрогал.

— Лезь, — сказал он. — И не слезешь, пока не получится!

Глава 7. Небо

Он прыгал до полудня.

С крыши — в сено. С крыши — в сено. С крыши — в сено. Один раз. Второй. Пятый. Десятый. Он сбился со счёта. Тело болело. Руки дрожали. Сено было мокрое, тяжёлое, и каждый раз он падал в него, как в могилу.

Егор Михайлович не отходил. Он стоял внизу. Смотрел. Молчал. Иногда говорил: «Ещё». Иногда: «Не так». Один раз сказал:

— Ты думаешь, что падаешь. А ты летишь. Вот и всё.

Василий не понимал. Он злился. Он устал. Каждый раз, поднимаясь на крышу, он смотрел вниз — на сено, на Егора, на двор, — и чувствовал одно: пустоту. Дверь была заперта.

Он прыгнул в очередной раз. Упал. Сено хрустнуло, труха полетела в лицо. Он лежал на спине, смотрел в небо — серое, низкое, чужое, как тогда.

И вдруг — почувствовал.

Не понял. Просто — почувствовал. Что-то тёплое. Далеко. Как тогда, в детстве. Как тогда, в падении. Оно было где-то там. За дверью. И оно шевелилось.

Он встал. Отряхнулся. Полез на крышу снова.

Он прыгнул.

И — на секунду — не упал.

Это было мгновение. Меньше секунды. Может, полсекунды. Тело не полетело — но и не рухнуло мешком. Оно задержалось. Чуть-чуть. Совсем немного. Как будто воздух стал плотнее. Как будто что-то подхватило его — и отпустило.

Он упал в сено. Лежал. Смотрел в небо. Сердце колотилось.

— Ещё, — сказал Егор Михайлович.

Василий встал. Полез. Прыгнул.

И снова — задержка. Дольше. Может, секунда. Может, полторы. Тело слушалось. Не совсем. Но слушалось. Он падал, но падал медленнее. Плавнее. Как будто что-то внутри просыпалось. Медленно. С трудом. Но просыпалось.

— Ещё.

Он прыгал. И с каждым разом задержка была длиннее. Секунда. Две. Три. Он не летел. Но он уже не падал. Он — висел. На мгновение. В воздухе. Как будто мир на секунду останавливался, и он оставался в нём — один, лёгкий, свободный.

На десятом прыжке он пролетел над стогом. Не упал в него — пролетел. Метра три. Медленно, плавно, как перо. И приземлился на ноги — на краю сена, шатаясь, но на ноги.

Он стоял. Смотрел на свои руки. На Егора.

Егор Михайлович смотрел на него. Молчал. Долго. Потом сказал:

— Вот.

Василий хотел закричать. Хотел засмеяться. Хотел что-то сказать. Но не успел.

Со стороны дороги — далеко, но ясно — послышался звук. Треск. Рёв. Мотоциклы.

Егор Михайлович побледнел. Потом стал спокойным. Как всегда. Как будто ждал этого.

— В дом, — сказал он. — Быстро.

Они вошли в сторожку. Егор Михайлович захлопнул дверь. Подошёл к печи. Отодвинул заслонку, вытащил что-то — свёрток. Развернул. Ружьё. И патроны. Немного.

— Держи, — сказал он. — Но не стреляй. Пока не надо.

Василий взял ружьё. Тяжёлое, холодное. Он не знал, как им пользоваться. Он знал пулемёт, знал пушку. Но не ружьё.

— Куда мне?

Егор Михайлович посмотрел вверх.

— Чердак. Люк. Там лежи. Не дыши.

— А ты?

— А я — открою, — сказал Егор Михайлович. — Они не знают, что ты тут. Я скажу — один живу.

— Они не поверят.

— Поверят, — сказал Егор Михайлович. — Или нет. Но ты сиди. Понял? Что бы ни было — сиди.

Василий хотел возразить. Хотел сказать: я не буду прятаться. Хотел сказать: я буду драться. Но Егор Михайлович посмотрел на него. Так, как смотрел всегда. Спокойно. Твёрдо.

— Ты мне нужен живой, — сказал он. — Понял?

Василий кивнул.

Он поставил ружьё у печи — прислонил к стене, чтобы было под рукой. Потом залез на чердак. Люк закрылся. Темнота. Пыль. Пахло сеном и мышами. Он лёг на доски. Он смотрел в щель между досками. Вниз. В комнату.

Мотоциклы остановились у крыльца.

Дверь распахнулась. Вошли трое. Двое — в сером, с автоматами. Солдаты. Третий — в чёрном.

Он вошёл первым. Чёрный китель. Серебряные руны на воротнике. На лацкане — маленький значок, руна «Хагаль». Молодой. Лет тридцати. Спокойный. Глаза серые, внимательные. Как у человека, который привык смотреть и запоминать.

Он огляделся. Медленно. Как хозяин. Посмотрел на Егора Михайловича. Улыбнулся. Нехорошо.

— Лесник? — спросил он. По-русски. Чисто, почти без акцента.

— Лесник.

— Один живёшь?

— Один.

Человек в чёрном подошёл к столу. Посмотрел на кружку. На хлеб. На две ложки.

Он взял одну. Поднял. Посмотрел на свет.

— Две, — сказал он. — А говоришь — один.

Егор Михайлович молчал.