Андрей Деханов – Выше линии фронта (страница 2)

Никто не ответил. Лес молчал. Дятел стучал. Ветка качалась перед лицом.

Он лежал так, наверное, долго. Может, час, может, два. Небо над ним не менялось — всё такое же серое, низкое. Он то проваливался в темноту, то выныривал. И каждый раз, выныривая, думал: всё ещё здесь. Всё ещё жив. И не понимал, радоваться этому или нет.

Потом он услышал шаги.

Не звериные. Тяжёлые, неторопливые, с хрустом. Кто-то шёл по лесу — уверенно, как ходят у себя дома. Шаги приближались. Василий повернул голову — медленно, потому что каждое движение отдавалось в груди гвоздём.

Между деревьями показался человек.

Старик. Нет, не старик — просто немолодой. В телогрейке, в сапогах, с ружьём за плечом. Лицо тёмное, обветренное, в морщинах. Он шёл ровно, смотрел под ноги, и, кажется, не видел Василия.

Василий хотел крикнуть. Хотел поднять руку. Но голос не шёл, а рука не слушалась. Он только смотрел — и в какой-то момент человек остановился. Поднял голову. Посмотрел прямо на него.

Они смотрели друг на друга, наверное, секунду. Может, две. Потом человек подошёл. Молча. Близко. Опустился на корточки. Посмотрел на руку, на грудь, на лицо. Глаза у него были светлые, спокойные — как у человека, который уже видел всё, что можно увидеть.

— Лётчик? — спросил он.

Василий не ответил. Не мог.

Человек не стал ждать. Он встал, снял с плеча ружьё, прислонил к дереву. Потом наклонился, подсунул руки под Василия — одну под спину, другую под колени. Василий застонал.

— Терпи, — сказал человек. — Терпи, парень.

Он поднял его. Василий оказался у него на руках — лёгкий, как будто внутри ничего не осталось, только боль и холод. Человек держал его уверенно, как держат ребёнка или мешок с зерном. И понёс.

Лес качался перед глазами. Ветки хлестали по лицу. Человек шёл молча, дышал ровно, только иногда перехватывал Василия удобнее. Василий смотрел на его шею — тёмную, морщинистую, — и почему-то думал: кто ты? Откуда? Почему не спросил, кто я?

Потом он перестал думать. Темнота пришла мягко, как одеяло. Он закрыл глаза — и провалился.

Глава 2. Сторожка

Он приходил в себя урывками.

Первый раз — на чём-то твёрдом. Не земля. Доски. Пахло дымом и сушёной рыбой. Он хотел открыть глаза, но веки были тяжёлые, как свинец. Он слышал треск — огонь в печи. Слышал, как кто-то ходит рядом. Медленно, тяжело. Потом — скрип двери. Потом — тишина.

Второй раз — от боли. Кто-то трогал его руку. Не грубо, но уверенно. Пальцы ощупывали, давили, поворачивали. Василий застонал и попробовал отвести руку.

— Лежи, — сказал голос. Низкий, спокойный. — Лежи, не дёргайся.

Он открыл глаза.

Потолок. Тёмные брёвна, в щелях — мох. Прямо над лицом — лампа. Керосиновая, с закопчённым стеклом. Свет жёлтый, тусклый, дрожит.

Он повернул голову. Над ним стоял тот самый человек. Лесник. В телогрейке, с закатанными рукавами. Руки у него были большие, тёмные, в трещинах. Он держал Василия за правую руку — ту, что была вывернута, — и вправлял что-то у локтя.

— Терпи, — сказал он, не глядя на Василия.

Василий закусил губу. Боль была белая, острая, она шла от локтя вверх, в плечо, в шею. Он хотел закричать, но вместо этого только выдохнул — длинно, сквозь зубы.

— Хорошо, — сказал лесник. — Хорошо. Уже почти.

Он что-то дёрнул. Василий вскрикнул — коротко, не сдержался. И сразу стало легче. Боль не ушла, но стала другой — глухой, тупой, терпимой. Рука лежала на столе, на чистой тряпке. Теперь она была не вывернута. Просто лежала.

— Перелом, — сказал лесник. — Двойной. И вывих. Кость я свёл. Заживёт.

Он отошёл, вернулся с ковшом. В ковше — вода. Тёмная, с запахом коры.

— Пей.

Василий попробовал приподняться. Боль рванула в груди — рёбра. Он застонал и откинулся назад.

— Рёбра тоже, — сказал лесник. — Два. Может, три. Не дыши глубоко.

— Я... — Василий сглотнул. Голос был чужой, хриплый. — Я где?

— У меня.

Лесник поднёс ковш к его губам. Василий сделал глоток. Горько. Отвар. Он хотел ещё, но лесник убрал ковш.

— Потом. Сначала поспи.

— Подожди... — Василий попробовал повернуться, посмотреть на него. — Ты кто?

Лесник посмотрел на него. Светлые глаза, спокойные. Он долго молчал. Потом сказал:

— Егор Михайлович.

И вышел. Скрипнула дверь. Василий остался один.

Он лежал и смотрел в потолок. Потолок был тёмный, в щелях мох. Где-то капало. Пахло дымом, рыбой и чем-то ещё — травами, сухими, пыльными. Он хотел подумать, где он, что с ним, что было, но мысли расползались. Боль тянула из руки, из груди, из бока. Он закрыл глаза — и провалился.

Дальше были дни, которые он не помнил.

Он приходил в себя ночью, от жара. Или утром, от холода. Кто-то поил его. Кто-то менял тряпки на руке. Кто-то говорил: «Пей. Терпи. Спи». Он не понимал, кто. Он был где-то между сном и явью, и в этом месте всё было перепутано.

Ему снился мотор. Мёртвый, молчащий, тяжёлый. Он крутил стартер, дёргал тумблеры, бил по приборам, а мотор молчал. И тогда он рвал кольцо. Дёргал, дёргал, дёргал — и парашют не открывался. И земля шла навстречу. Быстро. Слишком быстро.

Он просыпался в поту. Лежал, смотрел в тёмный потолок, слушал, как потрескивает печь. И снова засыпал.

Один раз он услышал голос. Не рядом — далеко. Лесник говорил с кем-то. Может, с собой. Может, с печкой.

— ...двое на льду остались, — сказал голос. — Тоже кричали. Потом перестали.

Василий не понял, о чём это. Но голос был такой, что он не стал спрашивать. Он просто лежал и слушал, как трещит печь. И засыпал.

На третий день — или на четвёртый, он не знал — он очнулся по-настоящему.

Было утро. Светлое, тихое. За окном — маленьким, в две ладони — виднелись ёлки. Мокрые, чёрные. Дождь. Он лежал на кровати — узкой, деревянной, с сеном вместо матраса. Укрыт тулупом. Правая рука лежала на груди, в чистой тряпке, прибинтована к телу. Рёбра туго обмотаны. Дышать было больно, но терпимо.

В комнате никого не было.

Он осмотрелся. Сторожка была маленькая. Одна комната. Печь, стол, лавка, кровать. На стене — ружьё. На столе — кружка, ложка, кусок хлеба. В углу — икона. Тёмная, без оклада.

Дверь скрипнула. Вошёл лесник. В руках — ведро. Он поставил его у печи, посмотрел на Василия.

— Очнулся, — сказал он. Не спросил — сказал.

— Очнулся, — ответил Василий.

Лесник подошёл. Посмотрел на руку, на лицо. Приложил ладонь ко лбу — тёплую, шершавую.

— Жара нет, — сказал он. — Хорошо.

Он сел на лавку. Долго молчал. Смотрел в пол. Потом поднял глаза.

— Ты кто будешь?

Василий сглотнул. Во рту было сухо.

— Лётчик. Младший лейтенант Исаев. Василий.

Лесник кивнул. Как будто ждал этого. Как будто всё уже знал.

— Егор Михайлович, — сказал он. — Лесник. Тут живу.

Он встал, взял со стола кружку, налил из ведра. Вода была чистая, холодная. Он поднёс кружку к губам Василия. Василий пил — жадно, долго. Вода шла по подбородку, на шею, на грудь. Ему было всё равно.

— Спасибо, — сказал он, когда напился.