Андрей Булычев – Гром победы, раздавайся! (страница 42)

– Ну, ладно, тогда готовьтесь, Иван Карпович, – кивнул ему лекарь, – спозаранку, как только рассветет, завтра и выедем. Пойду к начальству просить конвой. Вроде и спокойно в округе сейчас, а все же лучше с ним будет.

– Это да, конвой при обозе завсегда нужо-он, – соглашаясь с лекарем, протянул ветеран, – а то чего с нас, с инвалидов взять, какие уж мы бойцы? – постукал он по своей руке-деревяшке.

Вторые сутки тянулся небольшой, в девять повозок обоз на северо-запад. Дорога была грязная и разбитая копытами кавалерии. После первого же дня пути две груженные тяжелыми мешками с овсом телеги сломались и встали для починки. При них осталось пять казаков из конвоя. Оставшиеся восемь дремали в седлах или вели между собой неспешную беседу.

– Чаво это, конвой, что ли? – фыркнул сидящий рядом с Карпычем ездовой. – Они и по сторонам-то даже не глядят, завернутся в свои зипуны и дремлют. Толку-то с них, арнауты и то лучшивее службу несут, я уж даже про драгун и вовсе не говорю.

– Да ладно тебе, Еремей, ворчать, – хмыкнул Карпыч. – Ты лучше гляди, чтобы нам в колдобине опять не застрять. У меня с прошлого выталкивания до сих пор вон в сапогах жижа хлюпает.

– Так ты, Вань, вылил бы ту жижу, чего же мучишься? – спросил ездовой. – Обтер да сухой тряпицей бы ноги обмотал. Уж не мне тебя учить, как это делать надо.

– Ага, как же, найдешь сейчас тут сухую тряпицу, – хмыкнул ветеран. – Я уже и так пару раз наматывал, а что толку-то? Ты же ведь снова в какую-нибудь яму заберешься.

– Чаво это?! Никуды я не заберусь! – буркнул ездовой. – Виноватый я, что ли, что дожжь какой день брыжжет? Тут вона с того какая дорога дурная стала! Ладно, смотри сам, на ружжо-то тебе завсегда хватает, чем его обернуть, – кивнул он на лежащую у ног Карпыча фузею. – Не ткань, а одно загляденье! Вся провощенная, гладкая, словно бы парча дорогая блестит.

– А ты прям парчу видал? – хмыкнул Карпович.

– А то как же, и даже не раз! – с гордостью ответил ездовой. – У моих бар в поместье, знаешь, какие одежы были? Все из шелков и из бархата. А чего же ты хочешь – графья Апраксины – это тебе не захудалый род. У них одних душ тыщ десять по всей Рассее будет. Чай, уж могли себе позволить дорогую одежу!

– Ну, ежели графья, тогда коне-ечно, – протянул Карпович и, подтянув к себе фузею, наклонился, чтобы поправить защищающую от влаги перевязь на замке.

Пуля, прогудев возле самой головы, вошла ездовому в грудь. По ушам ударил громовой раскат залпа и донесся леденящий душу волчий вой. Тело само среагировало, и Карпыч даже не понял, как он оказался на земле. Из-за куста, стоявшего шагах в двадцати на обочине, к его фуре бежало четверо воинов в меховых шапках, одетых во все черное. Выставив ствол ружья промеж спиц колеса, он сорвал тряпицу с замка и оттянул локтем левой руки курок. Грохнул выстрел, и один из четверки рухнул на землю. Отбросив в сторону разряженную фузею, егерь выхватил из кобуры свой единственный пистоль и выстрелил ближайшему в живот. Звериный, полный боли вопль огласил окрестности. Черный воин, словно переломившись, упал на колени, а потом набок и, судорожно дрыгая ногами, продолжал выть.

– Ну же, зараза, ну! – рычал Карпович, щелкая курком разряженного пистоля.

Еще немного, еще чуть-чуть – и по фитилю единственной гренады побежит огонек.

– Ну же! Ну!

Удар в голову, резкая боль и темнота. Обмякшее тело ветерана упало в лужу.

– Чего такие медленные?! – недовольно, сквозь зубы бросил подбежавшим двоим немолодой, со шрамами на лице воин. – Если бы этот свое железное яйцо разжег, обоих бы осколками разорвал, да и другим бы от него прилетело! Смотри, какая башка крепкая, – хмыкнул он, отпинывая в сторону егерскую каску. – У другого бы от удара прикладом раскололась, а этот вон, даже живой. Матерый шайтан, старый, – уважительно проворчал воин, переворачивая русского на спину. – Двоих наших на тот свет отправил, учитесь у такого врага, щенки, – кивнул он стоящим рядом двоим. – Берите его и тащите к Ягмыру, пусть он сам решает, какую ему дать смерть.

В отдалении хлопали выстрелы и слышались крики.

– Уважаемый, ага, двое русских верховых прорвались в лес и припустились в сторону озера, – поклонившись крепкому немолодому воину, докладывал один из командиров. – Троих наших саблями рубанули, одного из них насмерть. Но деваться им некуда, десяток Ашира нагонит неверных у воды.

– Плохо, Гылыч, – поморщился командир отряда. – Какой-то жалкий обоз с овсом и ранеными забрал жизни четырех воинов беслы! Четырех лучших воинов султана!

– В нем были зеленые шайтаны, уважаемый ага Ягмыр, – напомнил командиру Гылыч. – Вот этот старый пес убил двоих наших, – кивнул он на лежащего с закрытыми глазами, связанного пленника, – и если бы не Шамырат, их было бы еще больше. Удивительно, но одна из его рук была деревянная!

Командир беслы подошел к лежащей на земле пятерке.

– Гылыч, позови сюда Юсуфа, он один из немногих, кто может толмачить на языке урусов. Даю ему час времени, пусть расспросит сначала вон того с испуганными глазами, – кивнул он на лежащего лекаря. – У него одного при себе не было вообще никакого оружия. Кто он такой? И самое главное, пусть Юсуф узнает побольше про зеленых шайтанов с волчьими хвостами на шапках. Командир алая будет очень рад этим вестям. Казаки и обычные русские солдаты меня мало интересуют. И расспрашивайте его аккуратно, пока что не спешите резать, я еще сам не решил, какой смерти их лучше всего предать. Эй, Арслан! – крикнул он другого воина, стоящего возле лазаретных фур. – В больших повозках все проверили? Раненых прямо тут, у дороги порубите. Овса можете с собой, сколько надо, вьюками взять и охранение на дороге еще двумя десятками усильте. Три дня тут уже никто не проезжал, но кто же его знает, вдруг из Килии к неверным большая подмога пойдет?!

Ночью двадцатого ноября Алексея разбудил вестовой:

– Ваше высокоблагородие, – осторожно тряс он его за плечи, – там от Бугских казаков гонец прискакал, говорит, что полковник Касперов вас срочно к себе просит. Дескать, у него там вести очень худые.

– Понял, Никита, одеваюсь! – сбрасывая с себя полог с шинелью, Алексей резко вскочил с походной постели. – Коня моего оседлай и скажи, чтобы дежурный десяток верхами выехать готовился!

Через три версты скачки по ночному проселку, уже ближе к озеру Катлабух открылся лагерь казачьего Бугского полка. Кинув поводья встречающим, Егоров скорым шагом прошел в командирский шатер.

– Махом же ты прискакал, – поздоровался с прибывшим казачий полковник. – Вести у меня худые, Алексей Петрович, вот, погляди, это с третьего донского полка человек, – кивнул он на сидящего с большой кружкой горячего чая и закутанного в верхнюю одежду казака. – Ну что, Степан, согрелся хоть немного? Поведай господину полковнику все то, что мне только что рассказывал. Это командир тех егерей, что с вами в обозе ехали.

Казак поставил рядом с собой на скамью кружку и откашлялся.

– Вашвысокоблагородие, – начал он сиплым, простуженным голосом, – в обозе из Килии у нас одиннадцать повозок было в самом начале. Вот их, стало быть, и наказали нам охранять. Две телеги через день пути, чуток не доходя до малой Кислицкой крепости, сломались, а все остальные дальше пошли. С ними мы ввосьмером в охранение отправились. Из тех повозок четыре, получается, от вашего полка были, лазаретные, с ранеными, там еще старшим лекарь был, такой рыжеватый, с оспинками на лице. Как уж его…

– Устинов Венедикт, – бросил отрывисто Егоров. – Дальше, дальше говори! Что дальше было?!

– Еще через день пути, когда мы уже совсем рядом с озером были, там грязный переход в низине между двух ручьев пролегал, ну, мы, значит, по нему, по этому самому переходу и тянулись еле-еле, – откашлявшись, продолжил свой рассказ казак. – А потом вдруг как бахнуло со всех сторон, и эти черные повыскакивали невесть откуда, тьма их там прямо, ужасть как много было, и волками, волками они еще выли! Ну, возле меня по левую руку Нифан ехал, его сразу убило, прямо в башку ему пуля ударила, а кони от волчьего воя в сторону, к обочине резко рванули, а там ведь тоже эти черные бяжали. Мы с Маркелом за сабельки – и давай ими махать, ну и прорубились прямо сквозь них. А за нами погоня! Ладно вот в ручей заскочили и прямо по нему давай в сторону озера скакать! А эти-то все ближе и ближе, и из ружей, из пистолей на ходу в нас палят! Не знаю, где и Маркел отстал, там все суматошное было. Только я один по ручью до озера успел доскакать, а тут слышу – все, меня-то уже настигают! Ну, я с коня, значится, спрыгнул, нагайкой его хлестнул, а сам прыг в камыши! Конь-то мой – он дальше вдоль берега поскакал, и эти, значит, за ним следом рванули, а я быстрей к воде побег, пока они не прознали, что я уже не с конем. Вот, а потом в озере среди камыша до самой ночи сидел, пока эти черные по берегу да по зарослям лазили. Долго они меня шукали, но я молитву Преображения и Живый в помощи Вышняго про себя постоянно читал, вот, видать, потому-то меня господь и сберег, – перекрестился на стоящий у Касперова полевой складень рассказчик. – Не заметили меня в камышах басурмане, хотя ведь совсем рядом они несколько раз проходили. Чуть было не помер я там от холода, а потом в темноте уже к берегу вышел, одежу, как только мог, всю от воды отжал и опосля в вашу сторону потрусил. Ну а дальше меня разъезд Бугских казаков заприметил и сюда вот в лагерь вывез. Ну, вроде бы все, – рассказчик закашлялся и отпил травяного отвара из кружки.