Андрей Булычев – 1812 (страница 42)
— Ур-ра! — восторженно взревели четыре десятка человек.
— Семён, смотри, чтобы не закипело. — Клинберг кивнул на котёл.
— Обижа-аете, Антон Фёдорович, — протянул тот. — Минуту! Господа, кто хочет пожертвовать для благого дела свой клинок?! — И сам же вытащил из ножен палаш. — Ещё два, пожалуйста!
— Я-я-я!! — откликнулась добрая половина из тех, кто сидел.
— Нет, только два. Пусть это будете вы. — Он указал на Копорского. — И ещё вы, Богдан Иванович. — Он сделал лёгкий поклон командиру первого эскадрона.
Вскоре все три палаша были установлены скрещёнными на котле, и на них водрузили большую сахарную голову. Сам же распорядитель, преобильнейше облив сию голову из ковша ромом, поднёс к ней подожжённую лучину.
— Ах! — пронеслось по рядам. Яркое с синевой пламя взвилось над котлом вверх. Сахарная голова постепенно таяла на огне, а тёмные горящие капли, стекающие с неё, падали дождём в напиток. Повторив несколько раз эту процедуру, котёл наконец-то сняли с костра.
— Антон Фёдорович, пожалуйте! — Распорядитель церемонно поклонился.
Майор с достоинством прошёл к костру и поставил на небольшой столик свою кружку. В полной тишине в неё влили два половника напитка.
— Подставляй, не зевай! — воскликнул весело усач, и все офицеры со смехом и шутками потянулись к костру. Вскоре у каждого в посудине была налита приличная порция.
— Господа, тост! — провозгласил распорядитель, и майор Клинберг поднял свою кружку.
— Господа, за Отечество и Государя! — громогласно провозгласил он. — За храбрость и за победу! За славу русского оружия и за драгунскую доблесть! Ура, господа!
— Ура-а! — взревели офицеры. — Первый тост до дна!
Горячий, сладковатый и такой приятный, с оттенком лёгкой горечи и жжения (отсюда и название) напиток потёк по глотке. Господи, ну какой же он был крепкий! У Тимофея перехватило дыхание.
Всё, торжественная часть мероприятия закончилась, и теперь все вольны были наливать себе жжёнки кто сколько хотел, могли провозглашать тосты, рассказывать анекдоты и стихи. Вольны были спорить, петь и веселиться. Грандиозная офицерская пьянка началась!
— Тимофей, Тимофей, ты чего с пустой кружкой?! Тимофей! — Копорский дёрнул его за руку. — Пошли со мной выпьем, друг! Мы же с тобой на Кавказе в одной яме! Ты меня на себе сколько тащил! Господа, господа, дайте мне половник, я сам Тимофею налью! Это человек, которому я жизнью обязан!
Никто особо никого уже не слушал, у каждого был свой собеседник и своя тема. С большим трудом распорядитель призвал пару раз всех присутствующих к общим тостам, удалось ему продекламировать и несколько стихов. Если первые были о войне и любви, то последние вызывали общий хохот и недвусмысленные шутки.
Два молоденьких прапорщика из второго и третьего эскадронов устроили некое соревнование, кто кого в питие крепче. В стволы разряженных пистолей вливалась жжёнка, и они их опрокидывали под общий смех и ободряющие возгласы.
Выиграл тот, что был из третьего эскадрона, его противник влил в себя половину из ствола и опрокинулся на спину, захрапев. Победителю налили ещё кружку, и, пригубив из неё немного, свалился с ног и он.
Сознание обволокло тугой, мутной пеленой. Как дошёл до своего дома, Тимофей уже не помнил. Проснулся он от рвотного позыва.
— Вот-вот тазик, вашбродь. — Клушин подставил ему небольшую деревянную шаечку. — Да вы не стесняйтесь, Тимофей Иваныч, опростайтесь. А я потом вам огуречный рассол дам.
Весь день голова дико, неистово болела. Казалось, она была набита горячей ватой, пропитанной свинцом. Каждый стук сердца отдавался тяжёлым, тупым ударом в висках, а глаза щипало так, будто кто-то насыпал в них песок и потом полил уксусом. Вкус во рту был таким, будто там ночевал целый полк кошек, оставив после себя лишь горькую сухость и привкус вчерашнего дыма.
Голова гудела не только от боли, но и от навязчивого повторения вчерашних глупостей, сказанных слов и поступков. Самоосуждение было не менее тяжёлым, чем физическое страдание.
Впрочем, такое состояние было сейчас у всех офицеров полка. Глубокое похмелье — обычное состояние после жжёнки.
— Чтобы я ещё хоть раз эту дрянь выпил! Да ни в жизнь! — в который уже раз уверял себя Тимофей.
Глава 9. Подвиг дивизии Неверовского
— Э-эх, посторонись! — Мимо вытянувшейся из городских предместий колонны драгун, покрикивая, прорысил большой отряд казаков. Пыль, поднятая копытами дончаков, оседала на мундирах и лицах кавалеристов.
— Напылили, подлецы, — недовольно проворчал Мозырев. — Шли бы как все, общей колонной, нет ведь, с выкрутасами и с озорством им скакать нужно!
— Брось, Владимир Григорьевич, не кипятись, — отмахнулся Копорский. — У казаков своё дело. Им велено впереди войск все окрестности обскакать. Слышал, у Рудни корпус французов нашли, а где все остальные их силы — непонятно. Барклай полагает, что они у Поречья, чтобы нас с севера обойти и от Московской дороги отрезать. Багратион, напротив, думает, что у Орши. Вот они и спорят, то туда, то сюда казаков кидают. А те и там, и здесь, и везде на французские разъезды натыкаются, попробуй ты пойми, где же главные силы. Ох, до сих пор ведь башка болит. — Он потёр, сморщившись, виски. — Вот почему за всякое веселье потом расплачиваться нужно? Ты не задумывался?
— Нашли о чём мудрствовать, Пётр Сергеевич, — фыркнул штабс-капитан. — При чём здесь вообще расплата? Просто отдохнуть не дали как следует, отлежаться. Как обычно, команда «По коням!» — и на марш. Поеду я до полкового обоза доеду, гляну — ничего впопыхах не забыли. А то кто его знает, сколько в полях стоять.
— Съезди, Владимир Григорьевич. По пути посмотри, чтобы взвода сомкнуто шли. А то опять от барона, как тогда у Бобруйска, упрёк получим.
— А почему же загодя все силы не собрали, Тимофей Иванович? — пытал взводного командира Смирнов. — Ну ведь должны были про такое важные государевы люди знать. Неужто у целой империи и своих лазутчиков не было на вражьих землях. Тут вон когда околица на околицу собирается идти с кулаками, и то все загодя знают. А здесь ведь целые страны, тьма народу, послы туда-сюда катаются. Почтари важные бумаги в столицы возят. Со всех Европ ведь полки собрали к границе, а у нас — здрасте, их встречать, выходит, нечем. Пятимся. И докуда, неужто до самой Москвы нам отступать? Вы меня, конечно, извиняйте за такие вопросы, вашбродь, я только с вами из господ этим делюсь. Но ведь среди войск такие разговоры только и идут. Не измена ли, часом?
— Тихо, Марк! — Чанов толкнул его в спину. — Ты это, эдакими словами-то не особливо. А то сам знаешь, уши — они на то и уши, чтобы всё слышать, а язык он что помело. Вон господин штабс-капитан скачет. Отделение, подтянись! — крикнул он зычным голосом.
Мозырев окинул взглядом крайний фланкёрский взвод и, ничего не сказав, поскакал мимо дальше.
— Похоже, к обозу. — Смирнов проводил его взглядом. — Вы извиняйте, вашбродь, если я что не так сказал. Я ведь к вам не как к другим господам. Вы ведь с нами из одного котла, из одной породы вышли. А у кого же ещё нижнему чину спросить? Никто ведь ничего не ответит, а ещё, может, и в морду даст.
— Непростой у тебя вопрос, Марк, — со вздохом признал Тимофей. — По-разному на него можно ответить. А скажу только так. Намерения нападать у нашей страны ни на кого не было, вот и не собирали мы ударный кулак, как Наполеон. Большие силы у нас были связаны войной с турками, сами на ней были, знаете. Немалые стоят на Кавказе у Персии и на севере против шведов. Потому как шведов тоже против нас науськивали, и не держи мы свои войска в Финляндии, небось, и они тоже бы на нас войной пошли. А самое главное, повторюсь, мы войны не хотели и держали войска на западных границах для обороны. Где-то, наверное, просчёты у властей и были, и сейчас, может, есть, не берусь я судить и вам не советую. А вообще правильно говорят: русские очень медленно запрягают, но потом быстро ездят. В любом случае, братцы, война эта для нас справедливая, против того врага, который пришёл к нам убивать и грабить. Не хватает сейчас нам сил? Соберём. Медленно запрягаем? Ничего, запряжём. Зато уж потом так понесёмся! Помяните моё слово, Бог даст милости дожить, значит, через пару лет будете чаи в парижских кофейнях пить.
— Ох, ваши бы слова, Тимофей Иванович, да Богу в уши, — произнёс с улыбкой Марк. — Так-то ведь хорошо, допятились ажно до самого Смоленска, может, всё, может, теперь обратно?
— Сомневаюсь. Есть ещё куда пятиться.
Отойдя от Смоленска, обе русские армии разбили отдельные полевые лагеря. Первая, Барклая-де-Толли на Пореченской дороге у местечка Приказ-Выдры, Вторая, Багратиона, на Витебской, у днепровской Катыни. Вперёд ушли казачьи полки.
Двадцать восьмого июля от Платова прискакали гонцы с вестью о произошедшем днём ранее сражении при Молевом Болоте. Казаки и две сотни башкир авангарда с ходу опрокинули два полка французских гусар и преследовали их до самой Рудни, откуда вышли большие силы неприятеля. Атаман Платов направил на подмогу авангарду конноартиллерийскую роту и несколько донских казачьих полков. После встречного боя французы обратились в бегство, и их преследовали восемь вёрст до того места, где, со слов казаков, стояла уже целая армия неприятеля. Только после этого казаки прекратили преследование, и Платов отвёл свои полки назад.