Андрей Булычев – 1812 (страница 14)

Пять сотен самых лёгких низкого роста егерей разместили за спинами драгун. К Тимофею подбежал офицер с горжетом прапорщика.

— Господин подпоручик, возьмёте?! — крикнул он, задрав голову.

— Прыгайте, сударь, — усмехнулся тот и, подав руку, потянул наверх. — Велено было войлок за седлом подстелить, чтобы не сильно филейную часть седоки отбили. Прапорщик, вам на лошади вообще приходилось скакать?

— Ага, в родительском имении, — подтвердил тот, пристраиваясь поудобнее. — Правда, в седле, а не таким вот манером.

— Как зовут? — поинтересовался Тимофей.

— Клабуков Денис, — послышалось за спиной. — Восьмой егерский, первый батальон, вторая рота.

— Держись крепче, Денис, сейчас команду на марш дадут, не слети, — предупредил подпоручик. — Меня Тимофеем зовут. Гончаров Тимофей.

— Очень приятно, сударь! — воскликнул егерь.

— Куда уж приятней, — хмыкнул драгун. — Поглядим, что с вами через пять вёрст марша будет.

— По-олк, в походную колонну по четверо! — разнеслась команда. — Первый эскадрон, пря-ямо! Следом за ним по порядку номеров! Аллюр шагом! Марш!

— Но, Янтарь! — Гончаров тронул поводья. — Взвод, колонной по четыре! Пристраиваемся за мной! Аллюр шагом! Пошли-и!

Приняв вправо, конные колонны, ускоряясь, обогнали топавшую по дороге пехоту. До полевого лагеря неприятеля оставалось пять вёрст. Турки прозевали высадку русского отряда и обнаружили его уже на подходе. На вылетевшую навстречу тысячу сипахов Марков бросил все четыре казачьих полка, в короткой сшибке противник был обращён в бегство.

— Левее принимаем! Аллюр рысью! — дублировал команды полкового командира Копорский.

Обходя обнесённый валом неприятельский лагерь, уланы и драгуны прибавили хода. Вцепившись в спины кавалеристов, тряслись и подпрыгивали на крупах коней застрельщики в зелёных мундирах.

— Стой! — послышалась команда трубачей. — Спешиться! Коноводам принять коней!

— Ох, мать честная! — Прапорщик сполз со спины Янтаря. — Это ж надо какие муки! Как воевать-то теперь?! — Он почесал отбитую часть тела.

— Егеря, все в це-епь! — послышались крики. — Разобрались быстрее! Быстрей! Оружие оглядели!

— Это нас! — вскинулся Клабуков. — Не благодарю, господин подпоручик, это было ужасно! — И, выхватив из ножен саблю, поспешил на поле, где уже вытягивалась длинная цепь.

— Всегда к вашим услугам, сударь! — крикнул ему вслед Гончаров и передал поводья подбежавшему коноводу.

— Эскадрон, в стрелковую линию становись! — скомандовал Копорский. — Быстрее, братцы, вон егеря уже побежали!

С западной стороны слышались крики «Ура!» и грохотали выстрелы. Полторы тысячи егерей и спешенных кавалеристов бежали на валы с южной стороны без единого крика. Сверкали на солнце остро заточенные штыки и клинки сабель. Пять сотен шагов, три сотни до валов. Бахнул один, второй выстрел, и над головой прогудели пули.

«Негусто, — промелькнула в голове мысль. — Видать, не ждут нас отсюда».

— Ура! — прокричал кто-то из егерей, подбегая к основанию вала.

— Ура-а! — подхватили клич в цепи и в драгунской линии.

— Ура! — прохрипел Тимофей, карабкаясь по склону. — Ура! — Егерь перед ним отбил дулом ружья клинок и вонзил штык турку в живот. Чуть правее рубился знакомый прапорщик. Тимофей прицелился и выстрелил в его противника.

— Ура, братцы! Вперёд! — крикнул Клабуков, сбегая по обратному скату вала. Волна зелёных мундиров хлынула в лагерь. Гарнизон его бросился бежать в сторону Рущука. На поле его секли казаки и гусары.

Генерал-лейтенант Марков, оценив обстановку, приказал открыть огонь из всех захваченных орудий по острову Голь, не жалея пороха. Подошедшие четырнадцать судов Дунайской флотилии усилили обстрел. Ударили пушки и с северных позиций Слободзеи.

— В атаку! — били ротные барабаны пехотинцев.

— В атаку! — ревели трубы кавалерии.

В воде по грудь по протоке на остров устремились штурмовые колонны. Деморализованные турки сдавались без боя. Второго октября тридцатитысячная группировка неприятеля на правом берегу Дуная прекратила своё существование. Теперь армия визиря в Слободзее оказалась заблокирована со всех сторон.

В этом сражении русские потеряли девять человек убитыми и сорок ранеными. Феноменальный успех!

Глава 8. Возвращение

— Вчера ночью со своими знакомцами, с флотскими, толковал, ну с теми, с которыми подружились, у которых меняем всякое, — рассказывал, сидя у костра, Ярыгин. — Говорят, из Слободзейского лагеря велено было галеру выпустить. А потом с ней рядом плыть и огня не открывать. А как она ближе к правому берегу подойдёт, так сразу уходить. Ну флотские — они ведь тоже любопытные. Чуть задержались, глядь, а с неё какой-то важный турок при большой свите сходит. И все ему кланяются, лебезят. Визирь, что ли?

— Ага, конечно, визирь, — отмахнулся Чанов. — Врут твои знакомцы, Стёпка. Не стал бы Кутузов пойманного в ловушку визиря отпускать. Это ж такая птица важная!

— Ну, может, и не визирь, а какой паша, — предположил Ярыгин. — Там тогда шибко темно было, при факелах этих больно ты чего на берегу разглядишь.

На следующий день Копорский и Гончаров были вызваны в полковой штаб. Вместе с ними туда было велено явиться драгунам Ярыгину, Казакову и унтер-офицеру Чанову.

— Тут пока все ждите! — приказал капитан. — Надо будет — позовём. А ты за мной, дурень, — сказал он, кивнув, Ярыгину.

Из-за парусины шатра доносилась отборная ругань, и стоявшие на улице драгуны поёживались. Минут через двадцать к ним вышел красный как рак Копорский с белым как лист бумаги Стёпкой.

— За мной! — рявкнул капитан. — В расположении поговорим!

Разговором это назвать было трудно. В эпитетах Пётр Сергеевич себе не отказывал, и за полчаса «разговора» на дальнем выпасе отделение Чанова уяснило, что никакого трёпа о ночной ладье не было, а Ярыгин просто дурак и ему всё приснилось.

— Комендантским бы тебя отдать, скотина! — сплюнув, процедил в конце «беседы» капитан. — До смерти запорют. Остальных жалко, кто ушами хлопал. Всем ведь достанется. Никто про ночную ладью ничего не слышал! Всем всё понятно?!

— Так точно, ваше благородие! — рявкнул строй.

— Пётр Сергеевич, что случилось-то? — шагая рядом с хмурым Копорским в сторону расположения, поинтересовался Тимофей. — О чём только не болтают ведь, сидя у костров. С чего такая строгость?

— Болтовня болтовне рознь, — покосившись на Гончарова, ответил тот. — Одно дело — когда по-пустому треплются, совсем другое — когда о государевом деле.

— Так всё-таки это правда, что ли, визирь был?! — воскликнул поражённый догадкой Тимофей.

— Ты, может, тоже на разговор в штаб хочешь зайти? — произнёс, остановившись, Копорский и потом, немного помолчав, махнул рукой. — Ладно, слушай сюда, только смотри не сболтни тому же Маркову! Я слово майору Зорину дал, что все в моём эскадроне языки прикусят. Но кое-что тебе поясню, чтобы не было дурных мыслей. А то вон уже начали болтать и об измене, и о сговоре с турками. Так вот, Тимофей, никакой измены нет. Армия неприятеля находится у нас в ловушке, и выбраться ей оттуда невозможно. Но по османским обычаям находящийся в окружении визирь всегда полномочий по заключению мира лишается. А нам, господин подпоручик, нужен мир, мир, и как можно скорее. У нас едва ли полгода есть, чтобы его заключить, иначе война на два фронта будет неизбежна. Неужели ты думаешь, что Наполеон свою собранную у Немана армию обратно отведёт?

— Не отведёт, — покачав головой, промолвил Тимофей. — Уже в июне свои войска на нас двинет.

— Гляди-ка, в июне, — хмыкнул Копорский. — Умный какой. Всё правильно, очень даже возможно. У нас ведь тоже не дураки вверху сидят, думают, планируют, и разведка, само собой, тоже работает. Всё верно, есть такое предположение по лету следующего года. В западных губерниях в мае ещё распутица большая, там ведь места болотистые, много рек и трясин. А вот июнь — да, июнь — самое то для большого марша. Хотя много кто думает, что не будет никакой с французами войны в ближайшие годы, они же в Испании сейчас сильно увязли. И кое-кто на самом верху именно так и мыслит. Ну да ладно, не в этом суть. В общем, я с дядей беседовал, советует он мне поскорей перевестись в Западную армию. Дескать, всё равно здесь уже вопрос у Дуная решённый. Додавит Кутузов турок, и придётся потом двум, а то и трём дивизиям беспрерывно вчерашнего противника наблюдать в тиши, так сказать, и в скуке. А я, Гончаров, хочу находиться там, где судьба моей страны будет решаться. Что ты по этому поводу думаешь?

— А что тут думать, Пётр Сергеевич? — Буду с вами проситься. Сами же говорили, что мы после той ямы в горном ауле вместе. Неужто меня тут в тиши и в скуке оставите?

— Не оставлю, — улыбнувшись пообещал Копорский. — Про этот разговор пока молчок. Мы ещё с турками не до конца разобрались. И вообще, во взводе своём порядок наведи, а то болтают больно много и лазают где ни попадя, сплетни собирают.

— Есть навести порядок, господин капитан! — рявкнул Тимофей, вытягиваясь в струнку. — Виноват!

— Конечно, виноват, — проворчал тот и, махнув рукой, пошёл в сторону шатров.

Положение турецкой армии на левом берегу ухудшалось с каждым днём. Османские позиции обстреливались русской артиллерией с фронта и с тыла, с острова Голь. Дунайская флотилия, разбив турецкую, безгранично господствовала на реке и тоже вела постоянный обстрел лагеря. Никакого подвоза припасов в Слободзею не было, и к концу октября турки доели последних коней. У них вспыхнули болезни и начался мор. Каждую ночь к русским позициям выбирались сотни измождённых османских солдат, покинув свои позиции.