Андрей Аствацатуров – Зеркала и паутина (страница 9)

– Запиши – Радищев.

Подошел поезд, размалеванный рекламой, она заскочила в вагон и помахала мне на прощанье рукой. Я помахал в ответ, потом взглянул на время в телефоне и понял, что последняя электричка на Комарово ушла десять минут назад.

Электричка по расписанию – через десять минут. Нужно успеть. Я чувствую, что паника тупой болью залезает в голову, словно паук; оттуда спускается по пищеводу в желудок и оплетает нервной паутиной бронхи. Лишь бы электричку не отменили! Нет, не должны… Там есть расписание, четкая, логичная таблица пунктов назначения и цифр времени, из которой ни одной электричке не вырваться. Ускоряю шаг и тут же начинаю задыхаться. Мышцы живота сводит спазмом, ноги будто деревянные, голова гудит. Ничего… Это просто химические процессы. Сейчас антидепрессанты вмешаются, и станет легче. Хотя при чем здесь антидепрессанты? Зуев и американцы ждать не будут. Решат, что если я опоздал, то, значит, мне не надо. А мне надо! Еще как надо! Надо отвлечься, расслабиться, как учил Станислав Георгиевич: подумайте, Кирилл, о чем-нибудь своем, родном. Вот только о чем? В мире, дорогой целитель, не бывает ничего родного и своего. Есть только постороннее. Да и его, если уж по правде, на самом деле нет. И дела никакого нет. Есть только карьера – забор знаков, через который нужно вовремя пролезть.

Оглядываюсь по сторонам. Вдоль заборов – седая от росы трава и низкорослые кусты, которые треплет ветер. Сами заборы медленно ползут мимо меня и ближе к станции делаются выше. Их технические характеристики тоже меняются. Прежде были дешевые металлические сетки, а теперь всё больше доски в человеческий рост, плотно пригнанные друг к другу, или каменные крепостные стены. Чуть реже попадаются ажурные железные решетки. И дома стоят реже. Теперь они не в общей советской очереди, не скромно, друг за другом, а поодиночке, величественно, как депутаты на трибуне законодательного собрания. Каждый не из дерева, а из кирпича, чтобы уже на века. Сиди в нем на втором, а еще лучше – на третьем этаже эдаким пауком и гляди вниз на человеческих мошек, как на добычу. Видно, что хозяева проходили собеседования, вели серьезные разговоры, работали, строили карьеру, чтобы раз и навсегда. И времена для них остановились. Перестали бегать друг за другом, как прежде. Перемешались, спутались. Вот стоит сооружение – не то классицизм, не то готика. Вот – нечто викторианское, напополам с модерном, а за ними – конструктивизм в обнимку с чем-то восточным.

Сворачиваю в небольшую рощицу, иду по направлению к станции к улице Морской, где прежде, при советской власти, стоял продуктовый магазин и ларьки.

Сяду в поезд – надо будет Троекурову позвонить.

Звонить я ей не решался. Всё чего-то ждал, собирался и всякий раз откладывал. Иногда доставал телефон, разглядывал там ее имя напротив пустой иконки, но на кнопку не нажимал, говоря себе: завтра обязательно позвоню. Завтра наступало, а я по-прежнему медлил, придумывал разные отговорки.

Тем временем начался новый учебный год, навалились собрания, заседания, очередные лекции. Я заспешил, беспомощно забарахтался, как муха, в паутине рабочих дней. С утра отправлялся в институт, проводил пары, в перерывах курил, снова проводил пары, обедал, снова курил и снова проводил пары. Вокруг было много движения, но жизнь оставалась неподвижной. Она просто зарастала новыми цифрами, номерами служебных записок и приказов, номерами студенческих групп. Цифры складывались, умножались, чуть реже делились, но чаще возрастали в геометрической прогрессии. А я был даже рад этому алгебраическому безумию, которое меня накрыло. Рад, что теперь не надо оставаться наедине с собой, не надо принимать решений, рад, что можно просто ходить на работу, делать, что велено, и ни о чем не думать. К тому же антидепрессанты, которые мне прописал Станислав Георгиевич, тоже меня поддерживали.

Мыслями об Оле, как и всеми остальными больными мыслями, я больше не мучился. Но посреди работы часто вспоминал день рождения Троекурова, наши с ней разговоры, ее пушистые ресницы, ее мягкий подбородок. И воображение тут же подсовывало типовую открытку с видом Казанского собора. Того самого места, где она прозрачным намеком назначила мне свидание. Я даже не заметил, как начал ездить на работу и по делам новыми, неудобными маршрутами. Лишь бы оказаться где-нибудь рядом. Вылезал из метро около собора, забегал в игрушечный садик, подходил к полукруглой колоннаде, к памятникам, надеясь ее встретить, окликнуть.

Но застать мне ее никак не удавалось. Видимо, я приезжал туда либо слишком рано, когда туристическая активность еще не успевала начаться, либо слишком поздно, когда она уже заканчивалась. Жизнь, лишенная цифровых обозначений, уворачивалась, не давая себя ухватить. Как гречневая каша, которая по утрам у меня постоянно пригорала.

Однажды мне повезло. Студенты в полном составе не явились на лекцию. Дело было в середине дня, и, мысленно их благословив, я сразу же ринулся на Невский. Вышел у Казанского, сделал несколько шагов, огляделся и тут же увидел Олю. Она стояла возле памятника Кутузову. Рядом суетились пестро одетые туристы-азиаты. На Оле было голубое платье «под старину», широкое, тяжелое, расшитое узорами, и бархатная накидка темно-земляничного цвета. Азиаты громко тараторили на своем языке, хватали Олю за рукава, разворачивали, пристраивались к ней рядом, чтобы сфотографироваться. Оля рассеянно улыбалась, поправляла пышную прическу, послушно замирала перед фотоаппаратами. Я невольно залюбовался ею. Мне показалось, что каждый ее жест, каждый кивок что-то значили. Что именно, я не понимал, но отчетливо чувствовал, как они сообщают покой всей этой разноголосице и суматохе. Похоже, Оля была искренне рада всем, кто ее окружал. Тех, кто вставал рядом, она мягко и ласково брала под руку, и это выросшее сбоку новое тело как будто становилось продолжением ее собственного.

Я постоял немного в отдалении, подождал, надеясь, что Оля сама меня заметит, но она не замечала. Достал сигареты, покурил, подошел ближе, даже помахал рукой – никакого результата.

«Забыла!» – кольнуло ужасом, но я тут же взял себя в руки и решил, что фамильярность будет в самый раз. Вежливо отодвинул туристов-азиатов, встал перед ней и бодрым голосом произнес:

– Здравствуйте, ваше величество!

– Ой! – в ее глазах на мгновение отразился испуг, но тотчас же сменился радостным удивлением.

– Ваше величество, – повторил я и слегка наклонил голову.

Она засмеялась и, высвободив руку из-под накидки, погладила меня по плечу.

– Как же я рада! Кто бы мог подумать… Сам князь Потёмкин-Таврический.

– Радищев, – поправил я ее серьезным тоном. – Александр Радищев – к услугам вашего величества!

– Кирилл, как же я рада… – повторила она.

Я почувствовал, что меня сзади потянули за рукав, но не стал обращать внимания.

– Ваше величество? А как там наш Пётр Третий? Уже низложен, я надеюсь?

Тут между нами просунулся пожилой турист. Он показал нам фотоаппарат с длинным дулом объектива и стал что-то сердито втолковывать на незнакомом языке.

– Слушай, – Оля тревожно оглянулась и сделала шаг в сторону. – Подожди меня, ладно? Ты вообще свободен? Полчаса всего, может быть, чуть больше… Сейчас сказали, два автобуса подъедут, а потом – всё. Посидим где-нибудь.

– Всё как пожелаете, – сказал я самым серьезным тоном. Отошел в сторону и подумал, что, видимо, надежу-государя Петра Третьего все-таки лишили престола.

Через час мы сидели вдвоем у окна в кафе на Караванной. Ужинали, пили вино, разглядывали тесную улицу, заставленную машинами, по которой в обе стороны спешили пешеходы. Впрочем, друг друга мы тоже разглядывали. Оля успела переодеться, и теперь вместо тяжелого платья на ней были голубые джинсы и черная кожаная куртка.

– Тебе она очень идет, – похвалил я.

– Подарок бывшего мужа, – поморщилась она.

Наш разговор сам собой сложился, причем как-то сразу, с первых же слов. Будто мы давно друг друга знали, просто какое-то время не виделись и теперь решили поскорее наверстать упущенное. Я перестал кривляться, хотя говорил много, как со мной обычно бывает в институте на парах, но еще больше слушал. И слушал даже не слова, а сам ее голос, бархатный и низкий, заглушавший музыку, которая лилась из динамиков.

Оказалось, это тоже интересно, особенно, если слушать внимательно, когда всё твое существо перестает быть твоим и обращается в слух. В какой-то момент посреди разговора я почувствовал, что будто исчезаю. Вернее, что исчезают первичные обозначения моей повседневной жизни. Рвутся захватившие меня паутины чисел и слов, пустых следов, и мир прямо здесь и прямо сейчас предъявляет себя, свою живую материальность всеми этими столиками, стульями, тарелками, сахарницами, бокалами и чашками. Но вместе с этим чувством во мне зашевелилась странная тревога. Я не очень понимал, откуда она взялась, попытался прогнать ее, сначала одним бокалом вина, потом другим. Но она не уходила, оставалась где-то на обочине сознания и неприятно звенела, как взятая неверно нота.

– Читала недавно твою повесть… – вдруг поделилась Оля.

Я поднял вверх бокал, как бы предлагая отметить это историческое событие, и заставил себя улыбнуться.