Андрей Аствацатуров – Зеркала и паутина (страница 11)
Останавливаюсь на секунду, снимаю рюкзак – действительно расстегнут. Старуха уже выпрямилась и сердито на меня смотрит. Ребенок продолжает плакать.
– Будете так ходить – всё вытащат!
– Он не расстегнут, – говорю старухе. – Он просто воздухом здесь дышит. Но все равно спасибо.
Старуха уже не слушает. Снова нагибается к ребенку, который почему-то внезапно замолкает.
Не слишком ли много старух за одно утро? Впрочем, для Комарово – в самый раз. Зато они всё помнят. Кто, с кем, чего… Выхожу на Морскую улицу. Теперь осталось пройти совсем немного – вон уже видна железная дорога.
Я ведь тоже как старуха. Всё помню. Помню, как тут было при СССР. Вот здесь, на этом месте, стоял гастроном, рядом были ларьки, один – с мороженым, для детей, другой – с пивом, для взрослых. Чуть поодаль находился дом летних товаров. Там продавали сачки, удочки, маски, ласты, матрасы, детские надувные круги. Напротив стояла булочная.
Теперь ничего этого нет. Одни только пустые газоны с зеленой травой. Но в их очертаниях смутно угадываются и гастроном, и ларьки, и булочная, и всё остальное. Места, пустые следы, бытие как таковое, безо всякого сущего. Чистое присутствие, неоскверненное бренной материей, данной нам в ощущениях. Это как миска с собачьим кормом в доме, где нет и, наверное, никогда не будет собаки.
Я начинаю вспоминать, что когда-то давно, не на даче, а в городе, меня каждый день рано утром будил собачий вой, долгий, тоскливый, многоголосный. Около нашего дома, между метро и железнодорожной станцией, бродила стая брошенных собак. Они были вполне дружелюбны, никого не беспокоили и от людей держались на расстоянии. Ходили, обнюхивали всё вокруг, совались в мусорные урны. Но чаще грустно лежали, положив большие головы на лапы. Если пешеходы, спешившие на метро, проходили слишком близко, собаки дружно поднимались, долго смотрели, растерянно виляя хвостами. Видимо, они очень хотели принести какую-то пользу, но не знали как. Иногда им бросали красные говяжьи кости, и они, сперва рванувшись в сторону от резкого движения, тут же возвращались обратно и принимались эти кости грызть, механически, сосредоточенно, не ссорясь друг с другом. Мне казалось тогда, что эти собаки целиком переняли наши привычки. Сделались робкими, готовыми услужить, радующимися жалким подачкам, но главное – одинокими и никому не нужными. Ранним утром, еще засветло, мимо нашей станции всегда проходил товарный поезд. Самый первый. Он издавал громкий протяжный гудок, и собаки отвечали ему похожим долгим тоскливым воем, а потом принимались звонко лаять. Я всегда просыпался и потом долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, прежде чем мне снова удавалось заснуть. Я и сейчас никак не могу понять, отчего они всякий раз выли так тоскливо? Может, думали, что им подает сигналы какое-то собачье божество, которое, несмотря ни на что, помнит о них и сделает их жизнь счастливее…
Раздается резкий свист электрички. Но я уже почти у цели. Подбегаю к полотну. Надо ее пропустить. Сейчас она пролетит, я перебегу пути и успею заскочить в последний вагон. Электричка с грохотом появляется, проезжает мимо, замедляя ход. Я пропускаю ее, потом перескакиваю через серую сетку рельсов и шпал, взбегаю по ступенькам на платформу. Успел! Электричка останавливается, открывает двери. Я, задыхаясь, бегу по платформе и вижу, как люди шарахаются в стороны. С дороги, бараны! Черт… С размаху врезаюсь во что-то мягкое. Боковым зрением замечаю, что сшиб с ног ребенка лет шести. Он некрасиво шлепнулся и теперь лежит на боку, раскинув руки. Рядом пакет и разбросанные по платформе игрушки. Извините, конечно, но американцы ждать не будут. Заскакиваю на площадку последнего вагона. Перевожу дыхание. Сзади доносится детский плач и отрывистая ругань. Ничего, она того стоит, эта ваша слеза ребенка. Зато успел. «ДВЕРИ ЗАКРЫВАЮТСЯ! СЛЕДУЮЩАЯ ОСТАНОВКА – РЕПИНО!» И все-таки нехорошо получилось. Ладно… наложу на себя епитимью – съем по дороге мороженое. Оно, говорят, вредное.
Часть 2
Электричка
Берусь за накрепко приваренную металлическую петлю, дергаю, но выдвижная дверь не поддается. Надо еще раз, сильнее. Вторая попытка – и дверь, расшатавшись, слегка отъезжает в сторону, но туго и неохотно, словно насмехается надо мной и не желает пускать в вагон. А почему, спрашивается, она должна этого желать? Ну кто я для нее такой? Чужак, случайный запоздалый путник, согласившийся на короткое время постучаться, сделаться тут своим. Инородное тело, непрочное, недолговечное, состоящее из жидкости, мягких тканей, хрящей, хрупких костей и паутины замусоренных сосудов. Да еще вдобавок ни к чему не привинченное, неприваренное и теперь движущееся само по себе по проходу между образцовыми, аккуратно прилаженными друг к другу деревянными скамейками.
Ничего, дверь потерпит. Тем более поезд, стуча колесами, покатился дальше по маршруту, домой возврата нет, и я вполне готов всей душой и всем телом соответствовать здешней застывшей жизни. Руки по-прежнему дрожат от возбуждения, но сейчас я успокоюсь, сделаю еще пару шагов (делаю), сяду у окна (сажусь) и стану неподвижен, как всё, что меня здесь окружает, как все эти деревянные скамейки, полки для багажа, пыльные окна, крючки для одежды и плакаты, предостерегающие пассажиров от опрометчивых поступков. Ставлю под ноги рюкзак, достаю оттуда книгу.
Начинаю читать – там что-то про отъезд и вокзальные прощания, – но тут же отвлекаюсь. Мне вдруг приходит в голову, что в электричку обычно заскакиваешь как в чужеродную мысль. Такое случается, ежели сочиняешь, например, научную статью. Сидишь себе поначалу вполне еще живым человеком, «со свойствами», руки нервно дрожат, зубы стучат, голос не слушается. И тут на́ тебе – старшие коллеги подгоняют теорию. Старую, заезженную, как дорога из Москвы в Петербург, но зато от всей души. Бери, хватай, она теперь твоя. Хватаешь, как велено, и сразу, с первых самых усилий чувствуешь, что всё идет не так, что это не ты ее схватил, а она тебя, притом схватила очень крепко, опутав петлями гипотез, умозаключений, формул, знаков препинания, так что не пошевелиться, и теперь изо всех сил тащит куда-то вперед, навстречу светлой научной мечте. И с каждой новой станцией, с каждой фразой, явившейся в голову помимо твоей воли, ты теряешь какую-то часть живой крови. Ты аннигилируешься, лишаешься свойств, через которые приходили удовольствия, ссыхаешься, как муха в паутине, и в конце пути выпадаешь наружу, к ссылкам, сноскам, примечаниям, списку использованной литературы, выскобленный сверху донизу, совершенно полый, но зато счастливый, как пассажир, успевший на электричку.
В детстве, в самом раннем, я их очень боялся, этих пригородных электричек. Еще я боялся мостов. Мосты, Станислав Георгиевич, поначалу никаких чувств не вызывали. Я просто знал, что они где-то там существуют. В каких-то мультфильмах, на фотографиях, в книжках с картинками и с обязательным советским назиданием про хорошо и плохо. «Утром рано два барана повстречались на мосту», – читала мне бабушка по вечерам, и я понимал, что баловаться на мосту ни в коем случае нельзя, особенно если ты баран. Можно упасть в реку.
Как-то раз, ранней весной бабушка повела меня на прогулку к Неве. Там впервые я и увидел мост. Он лежал прямо посреди реки, неподвижный, серый, как бабушкины волосы. Бабушка всю дорогу уверяла меня, что на мосту есть красивая зеленая решетка и в ней спрятаны древние мифы. Я спросил, что такое мифы, она ответила – сказки, в которых живут настоящие герои. Мы зашли на мост. Было холодно, и дул ледяной ветер. Я представлял, что увижу оживших отважных героев, красноармейцев верхом на красивых лошадях или еще лучше – индейцев с ковбоями. На худой конец ангелов, хотя ангелов на мосту мне, советскому мальчику, видеть совершенно не хотелось. Но на решетке обнаружились странные существа. Фигуры оголенных женщин. Причем оголенными женщинами они оказались только сверху. Снизу вместо ног у них из туловища торчали омерзительные рыбьи плавники. Фигуры, обращенные друг к другу, будто смотрелись в зеркало и сжимали в руках большой обруч. А вокруг них и вокруг обруча петлями извивалась морская трава. В просветах густых завитков далеко внизу я видел темные волны реки, которые шумно закатывались под мост.
– Ну что, дружок? – бабушка погладила меня по голове, как собаку. – Красиво, да? Тебе нравится?
Сзади громыхнуло, я обернулся и увидел, что мимо едет трамвай. Его обогнал вихляющий мотоцикл, выскочивший с громким ревом из-за красной машины. Та в ответ визгливо просигналила. Мост под ногами вдруг дрогнул, заходил ходуном, и мне почудилось, что он прямо сейчас развалится на куски, рухнет в реку, всё перемешает диким ливнем: трамвай, мотоцикл, меня с бабушкой – и утянет на дно. Я глядел то на шумные свинцовые волны, то на уродливые получеловечьи фигуры и боялся сдвинуться с места. Ноги обмякли. Я даже не решался смотреть на них. Думал, там у меня тоже выросли плавники, вроде тех, которые были у голых женщин на решетке. Мозг одеревенел, словно покрылся лаком. Я хотел что-то произнести, но не получилось. Слова застряли в горле, на полпути, и я чувствовал, что наружу их вытолкнуть не смогу. Бабушка что-то меня спросила, я не понял что, сглотнул слово. Она спросила еще раз, громче, потом в третий раз, и я разревелся. Тогда она сердито взяла меня за руку, и мы зашагали обратно, прочь с этого ужасного моста, туда, где стояли высокие каменные дома и где было безопасно.