Андрей Аствацатуров – Зеркала и паутина (страница 10)

– Хотела тебя спросить, – она осторожно кашлянула. – Даже не знаю…

– Смелее, ваше величество!

– Перестань, – она слегка нахмурилась. – Вот в чем дело… Тебе интересно?

Я кивнул и отпил вина.

– Слушай, у тебя в повести всё как-то клочками, непоследовательно… Трудно, знаешь, ухватиться.

– Оля, – сказал я, натянуто улыбаясь. – Повесть – это не турник, не пивной насос и не задница, чтобы за нее хвататься.

– Ну, знаешь… – она рассмеялась.

– Что тебе конкретно не нравится? – я старался улыбаться.

– Ну почему сразу «не нравится»? – Оля поджала губы. – Просто, мне кажется, у тебя всё скачет туда-сюда.

– Смотри, – я осторожно поставил бокал на стол и заговорил серьезно. – Есть писатели, которые пишут так, чтобы всё подряд, понимаешь? Ведут общую линию, так?

Оля молча кивнула.

– Они всё заранее знают, – продолжил я. – Понимаешь? Всё, от начала до конца. С чего всё началось, кто всё это начал, знают, чем всё закончится. И как одно связано с другим.

– Ну и что?

– Как «ну и что»? А я почти ничего не знаю. Понимаешь? У меня нет с собой этих истин. Я не знаю, где начало, где конец, где причины и где следствия. Вот в чем дело… Я что-то случайно вижу, что-то случайно ощущаю… Вот и всё. Всё равноправно.

– Нет, я про другое…

– А про что? – я начал понемногу раздражаться.

– Про другое, говорю же… У тебя – то про детство, то про природу, то вдруг про любовь. Мне кажется, нужно что-то одно.

– Одним что-то никогда не бывает, – возразил я. – Одно бывает с другим и идет вместе, как комплексный обед. Ты когда-нибудь ела комплексный обед у нас в столовке?

Я почувствовал, что больше не хочу ничего слушать. Что ко мне возвращается мое прежнее обычное состояние. И что звуков больше нет, никаких. Ни благозвучных, ни фальшивых.

Оля усмехнулась и потянулась к сумке.

– Лично меня, – она достала из сумки сигареты и зажигалку, – Обухов учил, что произведение – это органическая форма. И там всё едино, хотя бы на уровне темы.

Мне захотелось ей как-нибудь возразить, произнести остроумную колкость, но я сдержался. Сказал только раздраженно, что Обухов не взял меня на кафедру.

– И поэтому он не прав? – она подняла брови.

– Обухов всегда прав, – я старался говорить саркастически. – Он же наш кумир, наш святой. Где уж мне, дураку.

Я допил вино и встал из-за стола. Оля тоже поднялась.

– Ну прости, – она погладила меня по плечу.

Мне сделалось неловко. Первое свидание, подумал я, а я уже веду себя как свинья. Но, с другой стороны, я отметил, что мы уже некоторое время с ней разговариваем не как посторонние люди, а как супруги, давно прожившие вместе, которые, если что, могут друг друга простить.

– Это ты извини, – скривился я.

– Перестань, – сказала она. – Зато всё честно. Знаешь, терпеть не могу, когда врут, кривляются.

Мы задвинули стулья и направились к выходу. Оля шла впереди.

– Я тоже кривляюсь, – сказал я ей в спину.

Она взялась за ручку двери и обернулась:

– Ты? Да, но ты кривляешься как-то по-честному…

На улице было темно, по-осеннему прохладно. Начал подниматься ветер. Мы закурили, заговорили о пустяках.

– Слушай, – сказала Оля. – Как же он тебя не взял, если ты все равно работаешь?

– В смысле? – я не сразу понял, о чем это она.

– Ну, ведь ты сказал, что Николай Петрович тебя не взял. А ты работаешь.

– Ну работаю, – я стряхнул пепел. – Только не у него, а у Крыщука.

– Да, повезло… – иронически усмехнулась она. – И что он тебе сказал?

– Кто? Крыщук?

– Да нет, при чем тут Крыщук? Николай Петрович.

– Николай Петрович? Да ничего не сказал. Просто не взял, и всё.

Оля затянулась и медленно выпустила дым.

– Знаешь, – произнесла она после секундного раздумья. – Я лично думаю, что он увидел в тебе что-то нездоровое.

– Нездоровое?! Да я был бы ему преданной собакой!

Оля хмыкнула:

– Вот этого-то он и боялся.

– Ну, дорогая…

Дверь приоткрылась, и в проеме появилось миловидное лицо официантки с детскими пустыми глазами:

– Молодые люди! Мы через десять минут закрываемся.

– Хорошо, – кивнула Оля.

Я вынул телефон и посмотрел время. Было начало двенадцатого.

– Ну, что теперь? – спросил я. – Куда поедем? Ко мне или к тебе?

Оля удивленно подняла брови.

– Ну, – смутился я. – Я же должен помочь тебе сумку с платьем довезти.

– К себе домой? – сочувственно спросила она и посмотрела в сторону.

Я виновато улыбнулся и пожал плечами.

– Ладно, – примирительно сказала она. – Поедем ко мне. Только спать будешь на кухне. Устроит?

Я сказал, что устроит, хотя слукавил. Подумал, главное, домой к ней приехать – а там уж видно будет, на кухне я буду спать или где-нибудь еще.

Но и в тот раз, и в следующие разы мне действительно пришлось спать на кухне. К себе в постель Оля меня пустила только через месяц.

Интересно, а когда занятия у этой программы начинаются? Тоже через месяц? Как во всем институте или позже? Наверное, позже. Надо ведь все документы подписать, учебные планы утвердить. Не успеют. Впрочем, это не мое дело. Пусть начальство голову ломает, Никита Виссарионович, Зуев, американцы, кто там еще… Мое сейчас дело – успеть на поезд.

Иду по асфальтированной дорожке мимо детской площадки с горкой и качелями. Обычно тут полно детей и очень шумно, но сейчас пусто. Только слева, возле качелей старуха с маленьким плачущим ребенком. Нагнулась, что-то ему сердито выговаривает. Он не слушает, плачет. Подхожу ближе, слышу:

– Повторяй за мной! Витя! Повторяй за мной! Там ездиют поезда! Слышишь?! Там! Ездиют! Поезда!

Быстро прохожу мимо и слышу вслед:

– Молодой человек! У вас рюкзак сзади расстегнут!