Андрей Аствацатуров – Зеркала и паутина (страница 12)

Дома меня сильно отругали. Сказали, что я маленький трус и что испортил бабушке всё настроение.

Но электричка, Станислав Георгиевич, пугала меня еще больше. Она была гораздо страшнее моста. Память до сих пор оживляет во мне одну и ту же картину. Я стою на платформе и держу маму за руку. Держу как можно крепче, потому что в горле, зажатом воротничком рубашки, набухает ужас – ведь оно уже свистнуло по-разбойничьи где-то рядом и сейчас сюда явится. Чтобы не смотреть, я задираю голову, но наверху тоже нет спасения. Там прямо поперек неба тянутся жирные паучьи нити. Они гудят, сильно трясутся и вот-вот упадут прямо на меня, замотают руки, ноги, шею, так что невозможно будет ни двигаться, ни дышать. А потом явится оно. Прикатит, утащит с платформы и высосет кровь. Всю до последней капли. Или проглотит прямо целиком.

И тут оно действительно прикатывает. Со свистом и грохотом, от которого перед глазами всё переворачивается: платформа, сосны, дачи, серые высокие столбы, люди, велосипеды. Сначала является голова с глазами, носом, бородой и красным знаком посредине. Она почти человечья, но меня не обманешь. Я-то знаю, что, на самом деле, это никакой не человек, а зеленый металлический червь, огромный, раздувшийся, выпрямленный в том злом, подземном царстве, откуда он выполз на белый свет, в царстве, где всё вывернуто наизнанку и перепутано, где вместе склеены червяки, пауки и люди. Я начинаю упираться и плакать, но мама тянет меня за руку к червяку, к отверстию, которое открылось у него сбоку, затаскивает внутрь, и там внутри я уже кричу, что хочу домой и что червяк нас сейчас всех съест.

– Псих! Псих! Поезда испугался! – дразнился Саша, мой троюродный брат. Сашу привозили к нам в Комарово каждое лето. Он был старше меня на два года и поездов не боялся. Все взрослые на нашей даче считали его очень храбрым мальчиком и ставили мне в пример, особенно бабушка. Она однажды сказала, что Саша должен меня учить доброте. Прямо так и выразилась. Саша действительно взялся меня учить доброте и первым делом рассказал обо мне всем соседским детям, рассказал, что я псих и боюсь электричек. Теперь каждый раз, когда я выходил на улицу поиграть, мне кричали:

– Псих! Смотрите, псих вышел! Псих и не лечится! Псих боится поезда!

И прогоняли.

– Вас приветствует транспортная торговля!

В дальней части вагона, в проходе стоит грузная женщина в голубом полинялом плаще. На голове – серый седой беспорядок. Лицо усталое, помятое возрастом и немного встревоженное.

– Сегодня вашему вниманию предлагается комплект из пяти батареек и бактерицидный лейкопластырь! – она улыбается через силу и старается говорить очень громко.

Началось… Спокойно посидеть не дадут.

Мужчина, сидящий напротив меня с толстым цветастым журналом на коленях, вдруг поворачивает голову и бешеным гортанным криком взрывается, как шаманский бубен:

– Дерьмо твои батарейки! Слышь! И пластырь твой – тоже дерьмо! Иди давай отсюда!

Я вздрагиваю и несколько мгновений сижу парализованный внезапным страхом, будто укушенный ядовитым пауком. Зачем так орать? Но мужчина тут же успокаивается и поворачивается обратно. Встретив мой удивленный взгляд, поясняет извиняющимся тоном:

– Эти ее батарейки ни хера не работают.

Слегка выпятив нижнюю губу, я понимающе киваю. Мужчина, видимо удовлетворившись моей реакцией, снова принимается за чтение. Женщина с батарейками в руке ковыляет по проходу, с трудом переставляя короткие медвежьи ноги. Поравнявшись с мужчиной, глухо бросает, будто коротко ударяет в бубен:

– Псих! Лечиться тебе надо, засранец!

Тот никак не реагирует и даже не поднимает взъерошенной головы. С невозмутимым видом лезет в правый карман грязной ветровки, выковыривает оттуда обгрызенный карандаш. Всё, его гражданский долг полностью исполнен. Теперь – кроссворд. Молодой человек, сидящий от нас наискосок в обнимку с девушкой, небрежным жестом подзывает женщину к себе. Она наклоняется к нему, протягивает запечатанные батарейки. Молодой человек, не отрываясь от девушки, берет их, насмешливо вертит в руке, потом возвращает обратно – не надо.

Женщина ковыляет дальше. И когда она исчезает за раздвижными дверями, жалость, проснувшаяся было во мне, уходит и сменяется злорадным чувством: ее, которая здесь постоянно, сюда не взяли, зато меня в вагоне приняли как своего. Я наконец сделался видимым и, стало быть, отмстил этому царству равнодушия, всем этим раздвижным дверям, оранжевым скамейкам, полкам для багажа, пыльным окнам, крючкам для одежды и даже плакатам, запрещающим пассажирам высовываться наружу и выбрасывать в окна мусор.

Брату, Станислав Георгиевич, я, кстати, отомстил. Вышло это совершенно случайно. Соседские дети, те самые, которые называли меня психом и прогоняли, часто звонили к нам на дачу и просили позвать к телефону Сашу. Трубку обычно брала моя бабушка. Некоторые из них были хорошо воспитаны и вежливо осведомлялись:

– Это дача Саши?

Бабушка в таких случаях отвечала с ядовитым ехидством:

– Нет, дружок, это не дача Саши. Запомни, пожалуйста. Это дача академика… – тут она называла фамилию деда. – А Саша здесь просто живет.

Бабушка выросла в крикливой Одессе, где-то между Дерибасовской и Привозом, а Одесса хорошо знает цвета, но совершенно не различает оттенков.

Мне подходить к телефону категорически запрещалось. Особенно после того случая с «медицинским». Я однажды снял без спросу трубку и, выслушав, что мне сказали, громко доложил подскочившей бабушке:

– Тебе звонит из Москвы медицинский!

Оказалось, что бабушке звонил из Москвы Мелетинский, Елеазар Моисеевич, известный уважаемый ученый. Бабушка долго извинялась перед «медицинским», а меня потом отчитала и строго-настрого запретила подходить к телефону.

Но в тот раз ее рядом не оказалось, и вообще никого рядом не оказалось, поэтому я сам снял трубку. Детский голос позвал к телефону Сашу. Брат был в саду, качался на качелях и мог, наверное, подойти, но я зачем-то назло соврал:

– Саша сейчас не может с вами разговаривать. Он сидит в туалете.

В ответ засмеялись, и в телефоне послышались короткие гудки. Я тоже засмеялся и повесил трубку. После этого случая брата стали дразнить «засранцем». Теперь уже обзывали не меня одного, а нас обоих. Если мы выходили погулять, то на нас показывали пальцами и кричали:

– Смотрите, псих вышел! И с ним – засранец! Псих и засранец!

Люди в вагоне кажутся неприметными и выцветшими. Да и не люди это вовсе – в правилах пользования железнодорожным транспортом они значатся «пассажирами». Может быть, где-то там, на платформе, они и были полноценными людьми, но теперь это функции, обобщенные знаки, алгебраические переменные в железнодорожном уравнении. В лучшем случае персонажи карточной колоды: семерки, восьмерки, девятки, десятки. Наверное, если повнимательнее присмотреться, среди них попадутся валеты и дамы. Но тузов и королей тут нет точно. Тузы и короли сейчас за окном – катят по шоссе на дорогих автомобилях.

Вон через два ряда, впереди спит, привалившись виском к стеклу, человеческое изделие женского пола. Лица не разобрать, да и не надо, зато на нем отчетливо видны некрасивые черные ноздри, две ассиметрично посаженные вентиляционные дырки. Рядом примостился костлявый парень. Он держит в руках телефон и, скорчившись над ним в позе эмбриона, слегка раскачивается взад-вперед, как буёк на волнах. Уши законопачены белыми наушниками, из которых доносится монотонное пение, напоминающее мычание коровы.

Взъерошенный мужчина напротив, тот, что оказался противником транспортной торговли, сейчас с безучастным видом разгадывает кроссворд. Он изредка поглядывает в мою сторону. Лицо землистого цвета, испитое. Между ног, обутых в неряшливые ботинки, стоит пакет, тоже неряшливый, из которого он время от времени питается чипсами. Я, наверное, кажусь ему безобидным очкастым дурачком.

Слева ведут вялый разговор трое мужиков в рабочих спецовках. Вернее, говорит один, седой, тот, что постарше двух остальных. Он им втолковывает, как нужно лечиться, если тебя вдруг укусил тарантул. Позади меня, наискосок – пара молодых людей. Мне их сейчас хорошо видно – я сижу вполоборота, а когда отвернусь, они исчезнут, доказав тем самым, что люди создаются нашими взглядами и мыслями. Молодые люди тесно прижались друг к другу и сейчас о чем-то шепчутся. У парня – обобщенные черты лица, раз и навсегда застывшие в самодовольной ухмылке. А девушка внешне напоминает Олю. Такой же мягкий подбородок, такие же большие глаза и пушистые ресницы. Только накрашена очень уж вульгарно. Сейчас эта Оля номер два повернула к парню лицо, и оно выражает вожделение, впрочем слишком театральное, чтобы в него можно было поверить: взгляд прищурен, рот полуоткрыт, словно жаждет поцелуя. Я чувствую легкий укол зависти и отворачиваюсь: ни одна женщина на меня так не смотрела. Даже Оля.

– Мужики, может, в карты? – громко предлагает седой двум парням.

– Витя, блин, ну выходить же скоро… – жалуется один с детским лицом.

– Ничего, успеем! – седой резко встает. – Нужен стол!

Он тянется к полке, берет чемодан за ручку, расшатывает его и стаскивает вниз. Физиономии парней оживляются. Взъерошенный мужик напротив меня на мгновение поворачивается в их сторону, одобрительно кивает и лезет рукой в мешок за очередной порцией чипсов.