Андрей Аствацатуров – Зеркала и паутина (страница 14)
Наконец, мои мучения были вознаграждены – я оказался возле заветного окошка с кассой и сунул туда рецепт. Прямо под самый нос аптекарше:
– Мне «Каликсту», пожалуйста. Две упаковки.
Аптекарша безо всякого выражения на лице взяла мою бумажку, сдвинула на носу очки немного вниз и начала молча читать, беззвучно шевеля бледными губами, будто творя отходную молитву. Потом поднялась, шумно отодвинула стул и, уставившись в рецепт, куда-то с ним заковыляла. Я почти возликовал – вот она, вожделенная цель! Сейчас прибудут спасительные таблетки, я их проглочу, и наступит долгожданная свобода. Ободренный этой приятной мыслью, я почувствовал, что уже становится немного легче, что меня уже отпустило, полез в рюкзак за кошельком, и тут меня сзади негромко окликнули:
– Молодой человек, это ваш рецепт?
Обернулся и увидел рядом даму средних лет, похожую на манекен. К ее белому халату был прикреплен бейджик, на котором крупными буквами значилось: «СОФРОНИЦКАЯ ЕВГЕНИЯ». В руке Софроницкая Евгения держала рецепт, выписанный Станиславом Георгиевичем.
– Его, его, – подтвердила появившаяся в окошке аптекарша и бесцеремонно ткнула в мою сторону пальцем.
Я замер, предчувствуя недоброе.
– Видите ли, – Софроницкая Евгения сделала шаг, встала ближе ко мне и поправила выбеленную челку. – Этот рецепт просрочен. Тут, смотрите внимательнее, стоит дата…
– Что значит «просрочен»?!! – вырвалось у меня. Внутренности вдруг сдавило ледяным страхом, и накатила паника. – Мне его выписали всего два месяца назад!
– Видите ли, – Софроницкая Евгения потопталась на месте. – Простите, как ваше имя-отчество?
– Жупиков, Василий Михайлович… – сказал я чужим, замороженным голосом.
– Видите ли, Василий Михайлович, – снова начала она с фальшивым сочувствием, – у нас по этим препаратам только что вышли новые правила. Слышите меня? Эти лекарства отпускаются лишь в течение одного месяца. А у вас…
– Как?..
– Но мы…
– Что – вы?! – я вдруг ожил и с бешенством тряхнул раскрытый рюкзак. – Вы хоть понимаете, для чего мне нужны эти препараты?!
В этот самый момент я понял, что остался один на белом свете, что мне никто не поможет, что меня, как червяка, хотят насадить на рыболовный крючок, хотят заставить мучиться отчаянием, извиваться, извиняться.
– Понимаю, очень хорошо понимаю, – доброжелательно кивнула Софроницкая Евгения. – Поэтому сама к вам сюда и вышла.
– Евгения Викторовна у нас начальник отдела, – скрипнула из-за окошка аптекарша.
Эта новость почему-то окончательно вывела меня из себя. В руках проснулась ярость, и они сами, не спрося моего согласия, швырнули рюкзак на пол:
– Что вообще за хрень тут у вас происходит?! Я что – кого-то тут обманываю?! Я что, по-вашему, торчок какой-нибудь, да?!
На секунду мне показалось, что я взмыл куда-то под потолок и оттуда за собой наблюдаю. Картина была так себе.
– Успокойтесь, пожалуйста… – Софроницкая Евгения осторожно прикоснулась к моему плечу рукой, в которой держала рецепт. – Препарат мы вам, конечно, выдадим. Успокойтесь… Но только одну упаковку, а рецепт заберем – так положено. Вам нужно будет потом…
– Что значит – заберете?!
– …съездить к вашему лечащему врачу, чтобы он вам выписал новый, – договорила свою мысль Софроницкая Евгения. – Согласны?
Ее спокойный, ровный голос понемногу возвращал меня в собственное тело и в собственные мысли. Стало легче, и ледяная хватка внутри ослабла. Я подобрал с пола рюкзак, попытался его застегнуть резким движением, но ничего не получилось. Молния, как назло, заела. Рюкзак нагло улыбался, насмехался надо мной, как и всё вокруг. Нужно было ответить этому всему ровно тем же, и я иронически поинтересовался:
– А что, уважаемая Софроницкая Евгения, у меня есть опция не согласиться и осуществить, так сказать, свободный выбор?
– Нет, – она холодно улыбнулась, – такой опции, как вы изволили выразиться, у вас нет.
– Тогда какого черта спрашиваете?
Молния, которую я тянул изо всех сил, стала наконец поддаваться. Софроницкая Евгения внимательно следила за моими движениями.
– Василий Михайлович, – она встряхнула рецептом. – Поймите же, у нас инструкции. Мы же вас понимаем.
– Знаете что? – я махнул рукой. – Идите к себе в кабинет и там понимайте.
Застегнул рюкзак, опустил на пол. Она сделала вид, что не расслышала. Протянула мимо меня рецепт аптекарше:
– Ольга Павловна, пробейте, пожалуйста, молодому человеку одну упаковку. Рецепт остается у нас.
– Ольга Павловна! – я повернулся к окошку. – Принесите еще презервативов, три пачки. Или мне их тоже – только одну положено?
Голос был по-прежнему чужим, но я специально говорил громко, театрально, чтобы все вокруг слышали.
Ольга Павловна тяжело поднялась со стула и смерила меня презрительным взглядом:
– Будь моя воля, я бы их вам вообще не продавала.
В ответ я зло рассмеялся:
– Хотите, чтобы у нас в стране психов прибавилось?
Через две минуты я уже шел по Кузнечному, и ко мне постепенно возвращалось прежнее воодушевленное настроение. Я чувствовал, что жизнь понемногу налаживается. И, подходя к рынку, даже вспомнил историю про русского эмигранта Бориса Вильде. Когда Вильде очередной раз нелегально переходил русско-эстонскую границу, его задержали чекисты. В протоколе задержания было указано, что «гражданин Вильде» имел с собой комплект сменного белья, электрический фонарик, раскладной нож и некий предмет, существо которого чекисты определили как «резервуар предохранительный, для половых органов».
На рынок решил не заходить. Обухов пригласил нас к шести часам, и опаздывать не хотелось.
Кажется, я не опаздываю. Скоро Солнечное, потом Белоостров, река Сестра и наша бывшая государственная граница. Я уже почти освоился в поезде и успокоился, будто вовремя принял таблетки. А я действительно принял их вчера вовремя, точно по расписанию. И поезд движется тоже – точно по расписанию. В мутном стекле неподвижно торчит мое размытое отражение, и по нему стремительно проносятся картинки, знакомые с детства. Сверху, там, где глаза тревожно глядят сквозь очки, равномерно взлетают и опускаются провода, закрепленные между серыми мелькающими столбами. Тощую гусиную шею перерезают металлические рельсы и колея между ними. Посредине, где костлявый нос и рот, сейчас болото с редкими островками кустарников, а за ним плотной зеленой стеной проезжает лес.
В противоположном окне, возле которого сидят игроки в карты, тянется ровная лента шоссе. Головы игроков немного заслоняют ее, но я все равно сквозь просвет вижу, как по шоссе едет фура и ей в хвост пристроились разноцветные машинки. Уже в следующем окне одна из них обгоняет фуру и, обогнав, тотчас же улепетывает вперед. Вон откуда-то сбоку выскочил мотоцикл, попетлял между машинами, скрылся за фурой, снова вынырнул, поддал газу и понесся дальше.
Ко всему, что сейчас за окном, я уже давно привык и теперь понял, что привык даже к своим попутчикам: к картежникам, к спящей тетке с двумя дырками на физиономии, к парню-эмбриону в наушниках, к паре позади меня, которая целуется с неприличными звуками, и к взъерошенному соседу напротив.
У каждого – свое место, свое предназначение, и мне в этом спектакле тоже нужно найти себе роль, назначить собственный чин. Ведь очень скоро, если всё пойдет как надо, всемогущий Зуев определит меня к общему прогрессивному делу.
Открываю книгу. Вот моя роль, вот мой чин – ловить чужое слово, порхающее трепетной бабочкой, нежно пеленать, как младенца, чтобы потом высосать из него всю кровь, пока оно не окоченеет. Начинаю читать. Строчки с печатными буквами сперва с непривычки скачут перед глазами, затем успокаиваются, отворяются, как раздвижные двери, и предъявляют сонную жизнь вагона второго класса. Вроде той, которая меня сейчас окружает. Было бы очень забавно. Человек едет в поезде и читает книгу про то, как человек едет в поезде и читает книгу. Форма содержательнее содержания. Хотя нет, тот, который в моей книге, как раз ничего не читает. Слишком глуп или же, напротив, слишком умен. Он распаковывает припасенный бутерброд, близоруко щурится на белые шелковые чулки холодной красавицы, а потом, насытившись бутербродом, безмятежно засыпает. В тексте вокруг его полумертвых ног – всё розовое в нежных складках. Или – нежное в розовых складках. Не разобрать. Автор наблюдает за героем, как врач; наблюдает за пассажирами вокруг героя, наблюдает зачем-то сам за собой, стуча при этом, как дятел, согласными и откликаясь в ответ долгими паровозными гласными, за окном – аккуратные немецкие поля, а впереди млеет в серой дымке столичный город, обещая карьеру, любовь и карточные трюки.
– Валет?! – раздается сбоку хриплый голос. – Вот, значит, как? А мы его – бабочкой!
Поворачиваю голову и вижу, как один из игроков поднимает двумя пальцами карту, не спеша, как в замедленной съемке (я даже успеваю заметить, что это червовая дама), и ловко шлепает ею. Двое парней напротив заливисто смеются.
– Бито! – резюмирует тот, что слева, и переворачивает карты.
Тетка с некрасивыми дырками выпрямляется, встряхивается, случайно задевает локтем парня-эмбриона, извиняется. Тот никак не реагирует и продолжает раскачиваться на своем месте.
– Валя, – раздается сзади нежный голос, – ты такой вообще классный.
Это говорит за моей спиной девушка. Валя-валет. Интересное совпадение. Раздается неприличный звук поцелуя. Интересно, это он ее поцеловал в знак благодарности или она его? Сосед с журналом вскидывает голову. Видимо, он почувствовал общее оживление. На испитом лице легкое недоумение.