Андрей Аствацатуров – Зеркала и паутина (страница 13)
– Будешь? – спрашивает он меня.
Отрицательно мотаю головой и отворачиваюсь к окну. Платформа давно уже уплыла. Мелькают разноцветными пятнами дома, огороды, стройные сосны, блеклые кустарники, проворные автомобили на привокзальной дороге. Будто кто-то по ту сторону стекла быстро тасует колоду. Бабахнув, пролетает встречная электричка, на мгновение заслонив картину. Когда пейзаж за окном открывается снова, мой взгляд зачем-то выхватывает здоровенную березу, но тут же ее отпускает, потом цепляется за высокую башенку старой финской дачи, прилетевшую из детского воспоминания, но она тоже теряется, уступая место стелющейся в окне плотной зелени финского леса.
– Уважаемые пассажиры! – в проходе появляется очередной представитель транспортной торговли, на сей раз мужчина средних лет, в сером пиджаке. – Позвольте отнять у вас несколько минут!
– Ни хрена не позволим, – вполголоса реагирует взъерошенный сосед. Он комкает свой полиэтиленовый пакет и сует его в карман ветровки.
– Вашему вниманию, – громко произносит торговец и поднимает над головой красный светящийся кубик, – предлагается детская игрушка-фонарик! Такие игрушки в магазинах стоят…
– Дерьмо твоя игрушка! – кричит ему через весь вагон взъерошенный. Его лицо светится счастьем младенца или дикаря, колотящего в барабан. – Дерьмо! Где ты тут детей увидел, баран?!
– Это ведь у меня из детства, да?
– Что у вас из детства? – осторожно переспросил Станислав Георгиевич и посмотрел как будто бы сквозь меня. Потом слегка сдвинул брови, между которыми тут же образовалась насмешливая складка.
– Ну, – я поправил очки на носу. Они почему-то все время сползали, и лицо Станислава Георгиевича расплывалось. – Страхи эти, боязни. Индивидуальности ведь создаются мыслями других людей, так? А потом человек всю жизнь живет в этих чужих мыслях, как в паутине.
В тесном, запертом на ключ кабинете воцарилась тишина. Слышно было, как на стене стучат большие круглые часы, похожие на бубен.
– Мыслями других людей? – он отодвинулся от стола, на котором лежали тощие стопки бумаг, дернул холеной щекой, нагнулся и вытянул снизу ящик. – Это кто же так сказал?
– Марсель Пруст, – произнес я с вызовом.
– Понятно, – он выложил на стол бланк рецепта, задвинул ящик обратно и выпрямился на стуле.
– В самом первом томе, – пояснил я. – Где Пруст про свою бабушку рассказывает.
Станислав Георгиевич никак не отреагировал. Приподнял стопку бумаг, вернул обратно, приподнял другую. На его лице мелькнула озабоченность.
– Что-то я ручки своей не вижу.
– Вот она, ваша ручка, – я кивнул в сторону пластикового стакана у него на столе. Оттуда вверх тормашками торчали канцелярские предметы, как лапы огромного жука, перевернутого на спину. Станислав Георгиевич не обратил внимания на мои слова и продолжил поиски. Наконец ручка нашлась. Станислав Георгиевич деловито щелкнул ею, склонился над столом и принялся заполнять бланк. Пока он этим занимался, время тянулось невозможно долго. Я разглядывал огромные черные стрелки на часах, похожие на кости скелета. Та, что потоньше, двигалась по кругу с глухим хрустом. При этом рывками, нервно, как будто через силу, то замирая, то резко дергаясь вперед.
– Пруст, значит? – снова заговорил Станислав Георгиевич, не отрываясь от своего занятия. Видимо, он все-таки решил вернуться к нашей беседе и забросить очередную петлю. Я не счел нужным повторять и только коротко кивнул.
– Не вы сами? – уточнил он. – Вам, значит, понадобился Пруст?
Было непонятно, куда он клонит, и я заторопился:
– Ну, мы же филологи, понимаете? И мы не просто сочиняем, а обязательно опираемся на какой-нибудь текст. Пристраиваемся к нему, как вагоны к паровозу.
Я почему-то почувствовал облегчение и заговорил увереннее:
– Кстати, Станислав Георгиевич, вот Пруст всё выводил из детства, все свои взрослые состояния. Может, и мне тоже…
Он закончил с рецептом и отложил ручку в сторону. Поднял на меня безразличный взгляд:
– Что – тоже?
– Ну, вот с детством поработать.
– С чем, дорогой мой, вы собрались работать?
– Я же сказал…
– С этими вашими транспортными воспоминаниями? – он побарабанил пальцами по столу и удрученно покачал головой. – Нет, мой дорогой, так не пойдет.
– Но почему?
– Почему? – он снова полез в ящик и достал оттуда канцелярскую печать. – Да потому, что вы уже их проехали, дорогой мой, эти ваши остановки. Неужели не понимаете? И прибыли совсем на другую станцию. Если уж вы собрались работать, как сами говорите, то надо работать по-честному…
– То есть?
– То есть. Ну, скажем так, не с тем, что было, и не с тем, что будет. А с тем, что здесь и сейчас. Не с вашими воспоминаниями, а с вашим отношением к ним из настоящего. С тем, как именно вы это вспоминаете.
Станислав Георгиевич поднес печать ко рту, подышал на нее, крепко приложил к бланку. Отнял руку, полюбовался сделанным и продолжил:
– Содержание тут несущественно. Уж извините, дорогой мой. Ну что там такого? Ну мост, ну поезд. Можно еще, к примеру, самолет приплести. Или пароход какой-нибудь. Например, пароход «Надежда Константиновна». Плавали на таком? На Валаам, к святым местам, где монахи и туристы? А? – Станислав Георгиевич сделал паузу. – Так чего ж не вспомнили? Многие, знаете ли, тоже боятся.
Он отложил печать в сторону и взглянул на стенные часы. Потом аккуратно опустил на стол ладони, уперся ими и слегка качнулся всем телом. На его лице заплясала улыбка.
– Эти ваши, так сказать, мемуары… Даже не знаю… Ничего в них по моей части криминального нет. Обычный человеческий страх, когда не контролируешь ситуацию. Когда ты не сам по себе, а от кого-то там зависишь. Только форма, так сказать, изложения, уж извините, говорит совершенно об обратном.
– О чем же?
– О том, что вам всё это очень даже нравится. Форма, дорогой мой, всегда содержательнее содержания.
За окном глухо тявкнула собака. Тут же в ответ раздалось недружное хлопанье, и я увидел, как в небо беспорядочно взметнулась стая голубей.
– Что мне нравится?
– Что нет никакой ответственности, что можно всё на свете списать на детство с мостом и электричками, на соседских детей, на какого-то там Пруста с бабушкой. Вот этим-то вы, дорогой мой, и занимаетесь – всю ответственность перекладываете на других. И притом – с огромным удовольствием.
Станислав Георгиевич отнял ладонь от стола и осторожно подтолкнул кончиками пальцев рецепт.
– Так что самое простое для вас – принимать препарат, который я выписал. Прямо сейчас отправляйтесь в аптеку и покупайте, дорогой мой, эти таблетки. Не тяните. Иначе будет обострение, и вы снова ко мне прибежите. Я ведь вам уже их один раз выписывал, не так ли? Чего же вы их бросили? Запишите адрес…
Я записал адрес и пообещал, что прямо сейчас поеду за таблетками, но слова не сдержал. Целых два месяца ждал чего-то. Оля говорила, не торопись, попробуй взять себя в руки, и оно само пройдет. Но взять себя в руки никак не получалось. «Оно» не проходило. Сидело во мне и стягивало внутри все нервы. Вдобавок той весной у меня прибавилось много забот. Откуда-то свалился издательский проект, которым пришлось заниматься целый месяц, потом была статья, за ней – доклад на конференции. Следом началась утомительная сессия с экзаменами, нервными студентами, зачетками и ведомостями. Я вставал по утрам весь расшатанный, раздраженный, разбуженный раньше времени навязчивыми мыслями: меня нагло заарканили, друзей нет, есть одни враги, и эти враги только и думают о том, чтобы меня посильнее связать по рукам и ногам.
– Какие враги? – говорила Оля. – Нет у тебя лично никаких врагов. Мир не враждебен и не дружелюбен, пойми ты это! Ему просто пофиг на тебя.
Ее слова меня не убеждали. Наконец сессия закончилась, и наступил первый день каникул. В то утро я подумал: всё, слава богу, учебный год проехал мимо, теперь отдохну, чужое во мне заглохнет, успокоится. И тут вдруг в середине дня позвонил Никита Виссарионович, наш проректор. Надо посидеть в приемной комиссии, сказал он. Выручай, голубчик, кроме тебя больше некому.
Я зачем-то согласился. Но потом, уже через час, когда мы с Олей обедали, вдруг ни с того ни с сего стал ныть, что меня все достали и мне срочно нужны таблетки, иначе я повешусь. Оля махнула рукой:
– Ладно, раз так – поезжай. Купи себе таблеток.
И еще добавила, чтобы я нигде не задерживался – вечером мы приглашены на день рождения к Обухову. Про день рождения Обухова я помнил. Даже успел купить подарок – DVD с фильмами Кулиджанова и бутылку коньяка. Быстро оделся и поехал в аптеку на Марата, которую мне посоветовал Станислав Георгиевич. В метро всю дорогу думал: слава богу, сейчас куплю таблетки, закинусь, и меня сразу отпустит.
В аптеке было душно. Кондиционер не работал. Пахло лекарствами и несвежей одеждой. Очередь, состоявшая из полумертвых стариков и старух, скорбно, как кладбищенская процессия, двигалась к одному-единственному окошку. Пожилая аптекарша с пергаментным лицом еле шевелилась. Покупатели тоже не торопились и как будто назло тянули время. По нескольку раз что-то уточняли, переспрашивали, путались в словах, просили принести то одно снадобье, то другое. Я стоял, разглядывал витаминные упаковки на витрине, седые неряшливые загривки, беспорядочно торчащие перед моим носом, слушал монотонное старческое бормотанье и от всего этого бесился.