Андрей Аствацатуров – Зеркала и паутина (страница 8)

Все громко засмеялись. Я тоже засмеялся.

– Я лично – пас! – сказала Оля. Лицо ее было серьезным. Она поднялась и похлопала по карману джинсов. – Так, пошла курить. Кто со мной?

Ей не ответили. Все продолжали смеяться. Потянулись друг к другу бокалами, рюмками. Дружно чокнулись, выпили. Оля стала пробираться к двери, и я заметил, что у нее красивая фигура. Дина начала раскладывать по тарелкам курицу.

– Мне – ножку, – попросил Троекуров.

Оля тем временем протискивалась за спинами гостей к выходу. Я встал и двинулся вслед за ней. На крыльце мы оба достали сигареты. Дружно щелкнули зажигалками, закурили. Оля облокотилась на перила и стала разглядывать сад. Мы молчали. Возникла пауза, неловкая, как часто бывает в тех случаях, когда кто-то хочет заговорить, но совершенно не знает о чем.

– Жалко вина с собой не захватили, – произнесла Оля.

– Мне сбегать? – спросил я иронически.

Она затянулась сигаретой и отрицательно покачала головой.

Мы снова помолчали.

– Смотрите, какой удивительный сад! – сказала она наконец.

Я в самом деле удивился. Смотреть было решительно не на что. Сад – в нем угадывался бывший огород – напоминал кладбище, правда не настоящее, а игрушечное. Слева слабо обозначались слегка вытянутые, заросшие мхом холмики, похожие на гномьи могилки, видимо бывшие когда-то грядками. Справа виднелась покосившаяся будка колодца, напоминавшая часовенку. А посредине, по колено в сорняках, стояли, как кресты, высохшие растопыренные скелеты садовых деревьев.

– Люблю такое дачное запустенье, – тихо сказала Оля.

– Дело вкуса… – я пожал плечами. – По-моему, тут очень грязно и наверняка змеи.

– Ой! – Оля повернулась ко мне, улыбнулась, словно впервые заметила, и выставила вперед ладонь: – Оля!

– Кирилл! – обычно я в таких случаях представлялся Василием Жупиковым – в моем детстве был такой знаменитый футболист. Причем всегда произносил сначала фамилию, а потом имя, чтобы получалось официальнее и смешнее. Но в тот момент мне почему-то расхотелось кривляться. Я осторожным движением ответил на приветствие и заметил, что у Оли была необыкновенно теплая ладонь.

– Вы откуда всех этих клоунов знаете? – спросила она. – Работаете вместе?

Я кивнул:

– Работаю.

– А почему я вас раньше не видела? – она затянулась сигаретой.

– Видели. Просто не замечали. Троекуров говорит, что я стереотипен.

– Скажете тоже. А кем работаете, если не секрет?

– Большой секрет, – я стряхнул с сигареты пепел. – Секрет государственного значения. Но вам, так и быть, скажу. Филологом.

Оля засмеялась:

– А я пока только в аспирантуре. Диссертацию пишу. У Обухова. Знаете его?

– Вот как… И о чем же?

Об Обухове мне говорить не хотелось.

– Всемирная цепь бытия в искусстве барокко.

– Ничего себе темка… – я щелкнул языком. – А про Мильтона там будет?

– Посмотрим… И еще я Екатериной Второй работаю.

Где-то наверху громко чирикнула птица.

– Кем, простите? – я задержал дым в легких и теперь от неожиданности сильно закашлялся. Оля переложила сигарету в левую руку и правой мягко похлопала меня по спине.

– Осторожнее. Лучше вообще потушите сигарету. Дайте я выброшу…

– Не… сейчас пройдет… – я говорил с трудом, продираясь сквозь кашель. – Как это – Екатериной Второй?

– Да проще некуда, – она усмехнулась и щелкнула по сигарете. – Хожу возле Казанского в таком старинном платье, знаете? Екатерину Вторую изображаю для туристов. Фотографируюсь за деньги.

– И что за это платят?

– Да как когда… Зимой работы почти нет. Но вообще-то я лично за два года на квартиру накопила.

– Ничего себе… – я потушил сигарету о стенку крыльца и щелчком выбросил ее в сад. Скованность постепенно проходила, и я фамильярно осведомился:

– Скажите, пожалуйста, матушка-императрица, ваше величество, а князь Потемкин-Таврический при вас уже имеется?

Сказал и сам испугался, думал, она сейчас рассердится. Но Оля нисколько не рассердилась. Наоборот, весело засмеялась, попыталась хлопнуть в ладоши и уронила сигарету.

– Ой!

Я спустился на ступеньку и носком ботинка придавил окурок.

– Нет, пока не имеется. Сейчас у меня только Пётр Третий. Но скоро его не будет – мы разводимся. Уже документы подали.

– Сочувствую.

– Кому? Лично мне или ему?

– Потёмкину-Таврическому, – нашелся я. – Ему, видимо, еще долго придется стоять в очереди.

– Да, придется, – еще раз рассмеялась она и внимательно на меня посмотрела.

Тут к нам на крыльцо вышел Миша Капитонов, стрельнул у Оли сигарету и торжественно объявил, что нас ждет курица. Оля открыла входную дверь, и мы вернулись за стол, к вину и курице, которую Дина уже успела разложить по тарелкам. После сигареты и свежего воздуха я опять почувствовал опьянение, только на этот раз оно было приятным, без прежнего кошмара.

Мы с Олей еще несколько раз выходили покурить, точнее, постоять вместе на воздухе с сигаретами и поглазеть на сад – теперь он уже не казался мне таким замогильным, – поговорить в тишине. Иногда к нам присоединялся Капитонов, стрелял у Оли сигареты, ревниво топтался рядом, пытался шутить. Помню, когда мы очередной раз стояли и курили, у него очень сильно забурчало в животе, и он, смутившись, бросился в прихожую, оставив нас наедине. Я, воспользовавшись моментом, попытался Олю поцеловать. Понимал, что сейчас не надо, что слишком поспешно, но боялся, что другого случая уже не представится. Оля мягко отстранилась и поднесла указательный палец к губам. Открыла дверь и шагнула в прихожую. Я выбросил сигарету, догнал ее и, увидев, что Капитонова рядом нет, попытался обнять.

– Ты пьян, – тихо сказала она.

Мягко освободилась, встала перед зеркалом и красивым движением поправила прическу. Я решил пошутить:

– Мы что, разве уже перешли на «ты»?

Оля засмеялась и мягко ткнула меня рукой:

– Слушай, уже поздно, и там все собираются в какую-то баню. Я лично еду домой. Ты как знаешь, а у меня через полчаса электричка.

Какая еще баня? Я не помнил ни про какую баню. Я даже не заметил, как наступил вечер и набежали сумерки. Через какое-то время все за столом действительно задвигались, стали подниматься, собирать вещи. Дина отправилась на кухню мыть посуду, Капитонов вызвался ей помогать. Остальные бесцельно бродили по дому. Мы с Олей со всеми попрощались и вместе двинулись в сторону станции. Мне незачем было в город, но я решил поехать с ней, проводить.

В электричке первые несколько остановок мы сидели молча, изредка обмениваясь случайными фразами. Гудела голова, то ли от выпитого на дне рождения, то ли от монотонного стука колес. Оля смотрела в окно, в сумерки, где однообразно один за другим тянулись железнодорожные столбы, соединенные паутиной проводов. Я зачем-то начал рассказывать анекдоты, почему-то про Брежнева. Оля послушала меня, впрочем недолго, очень скоро перебила и заговорила об Обухове, о том, как он ей помогает с диссертацией. Я с готовностью ухватился за эту тему, сказал, что знаю Обухова, что он святой.

– Слишком святой, чтоб им быть, – отозвалась Оля.

Я не понял, что она имела в виду, но многозначительно кивнул.

Через полчаса мы уже были в городе и спускались по эскалатору в метро. Помню, Оля сквозь шум рассказывала про ласточку с перебитым крылом, которую она в детстве подобрала в лесу.

– Я пыталась ей давать булку, хлеб, всё, что было, но она ничего не ела, представляешь?

В ответ я сказал, что ласточки едят только живых насекомых, что дома их невозможно выкормить и спасти.

– Ну, я тогда этого не знала, – Оля посмотрела в сторону. – Ласточка через три дня умерла, а я еще потом целый месяц по ночам ревела.

Голова у меня перестала гудеть, но по-прежнему оставалась тяжелой. Мы ехали вниз по эскалатору и смотрели на огромные щиты, поднимавшиеся нам навстречу. На каждом была одна и та же надпись:

Из динамиков тем временем по громкой связи доносился восторженный женский голос, который объявлял, что в супермаркетах «Платформа» нас ожидает скидка на охлажденного цыпленка.

Внизу мы достали телефоны, чтобы обменяться номерами, и Оля сквозь шум весело спросила:

– Как тебя записать? Князь Потёмкин-Таврический?