Андрей Аствацатуров – Зеркала и паутина (страница 7)

– Обычная будка? – старуха сокрушенно качает головой и ковыляет дальше.

Вот и познакомились…

Мы познакомились с Олей прошлым летом в Комарово на даче у Женьки Шульмана. Дача была старая, еще сталинских времен. С большими зеркалами в прихожей и громоздкой мебелью, беспорядочно расставленной по комнатам и верандам. Еще я запомнил немытый, вытоптанный пол, отчаянно скрипевший под ногами, и дряблые, в паутинах окна, которые скорбно звенели, когда мимо станции Комарово проезжал товарный состав.

Отмечали день рождения Димы Троекурова. Народу собралось немного, в основном бывшие однокурсники Троекурова, и еще он позвал нашу лаборантку Дину. Женька Шульман сперва всем показал дачу, а затем усадил за большой стол в тесной гостиной, где по стенам были развешаны его работы – огромные фотографии голых стриженых девиц. Из-за этого в первый момент возникла общая неловкость. Гости смущались, отводили глаза, старались сосредоточиться на еде и выпивке. Но после двух или трех тостов в честь именинника постепенно пообвыкли, развеселились, зашумели, стали рассказывать анекдоты. О Троекурове ненадолго забыли. Помню, какое-то время он сидел насупившись, а затем вдруг, ни с того ни с сего, объявил, что неделю назад выиграл большой грант. Все страшно оживились, заволновались, захотели подробностей. Женька Шульман предложил за это выпить. Выпили. Троекуров, довольный, что вернул общее внимание, принялся рассказывать, как правильно писать грантовые заявки, какие темы сейчас поддерживают, какие – нет. Было видно, что это теперь составляет основное существо его жизни. Говорил долго, обстоятельно. Временами становился серьезен, когда речь заходила о суммах, но чаще шутил, сыпал остротами в адрес президента, премьер-министра и губернатора. Все они у него выходили злыми дураками, целиком виноватыми в наших проблемах.

– Кремль отвечает за всё, что с нами происходит! – повторил он дважды, видимо, чтобы мы лучше запомнили. – Больше винить некого.

Все дружно кивали, как школьники: да, больше некого. Не самих же себя винить, в конце концов? Дима Троекуров разговаривал в своей обычной манере, как на пионерском собрании, ни к кому конкретно не обращаясь. Его располневшее белесое лицо с выпиравшим посредине носом и с детским выражением в тот момент странным образом напомнило мне какой-то неодушевленный бракованный предмет, научившийся по недоразумению разговаривать. Вроде ночного горшка, ручку которого прикрепили не так, как полагается по ГОСТу, а криво. Гости подхватывали его остроты, весело хихикали. И я хихикал вместе со всеми. Наливал себе вина, пил, хихикал, снова наливал, снова пил и снова хихикал, пока внезапно не почувствовал, что сознание мое отделилось от окружающего мира, что не только лицо Троекурова, но и вся человеческая материя, окружавшая стол, сделалась неживой и предстала моему внутреннему глазу пустым обозначением странного вывиха природы. Прически, рты, уши, брови, руки показались мне шевелящимися конечностями огромного паука, знаками детского дачного ужаса. Накатил панический ледяной страх. Сердце бешено заколотилось. Я перестал соображать, что вокруг говорят, и неожиданно вспомнил, что мне строго-настрого запретили смешивать алкоголь и антидепрессанты. От этой мысли стало еще страшнее. Вот оно! Помешался! Я попросил воды, отметив про себя, что мой голос стал механическим, почти потусторонним, выпил один стакан, другой, затем энергично принялся за еду, и через какое-то время всё постепенно вернулось в прежнее, обычное состояние.

Когда я окончательно пришел в себя, веселье было в самом разгаре. Троекуров стоял, выпрямившись во весь рост, с бокалом вина и повторял:

– Личные интересы! Понимаете?! Они везде, понимаете? В науке, в искусстве, да и вообще во всем! Миша, я, между прочим, к тебе обращаюсь! Ми-ша!

Видимо, я пропустил что-то очень важное.

– А Мишка у нас теперь собственную лабораторию получил, – подал голос Шульман. – Так что, Дима, обращайся к нему через секретаря и в приемные часы. Миша, ты когда принимаешь?

Миша Капитонов, небритый добродушный увалень с толстым, колючим затылком, на другом конце стола поднял вверх рюмку водки.

– Я, парни, уже принимаю. Так что, Дима, говори смелее… не стесняйся.

Все загоготали. Троекуров поправил на носу очки, поставил бокал и опустился на свое место. Вид у него был обиженный:

– Ребята, ну чего вы всё в балаган превращаете? Миша, я же в принципе спрашиваю…

– Так я тебе в принципе и отвечаю. – Капитонов поднес ко рту рюмку водки, но передумал, поставил ее рядом с тарелкой. Потянулся за бутылкой вина и, понизив голос, спросил соседку:

– Оля, вам налить?

Соседка, девушка лет двадцати пяти, отрицательно мотнула головой.

– А я выпью… Дима! Твое здоровье!

Ненадолго поднялся легкий шум. Над столом замелькали руки, рюмки, бокалы. Потом воцарилось молчание, которое прервал Троекуров:

– Миша, спасибо тебе, конечно… Но вот скажи. Ведь ты археологией занимаешься? – снова взялся за свое Троекуров. Он крепко сцепил пальцы, хрустнул суставами и положил руки на стол.

– Дима… – устало сказал Капитонов. – Отдыхай, закусывай… – было видно, что он начал понемногу раздражаться. – Я помню, чем я занимаюсь.

– Ну, и кому это нужно? Только честно?

Все посмотрели на Капитонова. Тот криво усмехнулся и поджал губы. Наступила тишина.

– Мне нужно! – вдруг громко произнесла его соседка. И тут я впервые обратил на нее внимание. До этого она сидела незаметно, больше молчала, только иногда перешептывалась с Капитоновым. Я понятия не имел, кто она, откуда, как ее зовут. Смутно припомнил, что, кажется, мы раньше пересекались в институте. Один или, может, два раза. Точно сказать было нельзя. Еще подумал: это странно, что я ее так плохо запомнил. У нее было очень выразительное лицо. Впрочем, особо удивляться не приходилось – тетрациклические антидепрессанты, прописанные Станиславом Георгиевичем, вот уже целый год не добавляли моему организму никакого энтузиазма в отношении женщин. Даже таких, как она, с выразительными лицами, большими глазами и длинными пушистыми ресницами.

Пока я ее разглядывал, дискуссия за столом возобновилась.

– Погоди, Оля… – Троекуров разомкнул пальцы, растопырил их и, глядя куда-то в сторону, снова заговорил. Твердо, но как будто между делом. Тихий гул голосов за столом ему нисколько не мешал. – Ну, предположим, тебе и Мише нужна археология, Женьке – архивы «Ленфильма», Кирюхе – литература…

Он вопросительно взглянул в мою сторону. Я неопределенно кивнул, давая понять, что, конечно, нужна, но не так чтобы уж очень. И еще отметил про себя, что девушку рядом с Капитоновым зовут Оля.

– Людям нужна работа, колбаса, сливочное масло. Бухло, в конце концов…

– Удивительные вещи ты говоришь, Дим, – Капитонов расплылся в широкой улыбке. – Прямо самую суть ухватил. Как мы сами раньше…

– И за людей надо отвечать по-настоящему. Общество должно всех удовлетворить, даже таких, как ты, Миша… Вот ты тут про общие интересы задвигал, про интересы страны. А страна и состоит из людей, из их личных интересов. Так что общие интересы – это защита личных интересов. И вообще цели надо ставить поконкретнее. Пусть сначала народ в туалет приучится аккуратно ходить, а потом уже начнет про освоение Марса думать. А то на Марс летаем, а вокруг всё зассано. Народ голодает, а начальство космонавтов запускает.

Я зачем-то закивал, хотя голодающих ни разу в жизни не видел.

– И что ты предлагаешь? – вежливо осведомился Капитонов. – Отказаться от космоса и идти общественные туалеты мыть?

– Да, хотя бы. И за людей отвечать. Защищать их права. Врубаешься? – Троекуров весело мне подмигнул.

– Вот иди, дорогой, и защищай! – Капитонов потянулся через стол вилкой и подцепил с общей тарелки колесико твердокопченой колбасы. – Иди и защищай наши права.

– Так, джентльмены! – раздался громкий женский голос. На пороге стояла лаборантка Дина в белом переднике, в руках у нее дымилась зеленая чугунная латка. – Курица вроде готова. Давайте, налетайте. Только место на столе освободите.

– Золотые вы мои! – возвысил голос Троекуров. Он встал и осторожным движением принял латку из рук Дины. – Я ведь всё один делать не могу. Присоединяйтесь.

Было не совсем понятно, о чем он сейчас говорит, о курице или о правах человека. Дина сняла передник и уселась за стол, который тем временем потихоньку освобождали. Я украдкой взглянул на Олю. Она активно занялась расчисткой стола и очень ловко управлялась со всей посудой, с бокалами, рюмками, салатницами, как будто их понимала, как будто заранее чувствовала, куда они сами хотят встать. Ее тонкие белые пальцы быстро мелькали над столом, и в каждом их движении открывалось живое веселье. Наконец латку поставили на стол. Из нее валил густой пар, наполняя гостиную едким запахом восточных приправ.

– Может, музыку включим? – предложила Дина.

Ей никто не ответил. Общее внимание было целиком сосредоточено на курице.

– Я один не могу! – повторил Троекуров. – Права человека – наша общая проблема. Давайте все вместе.

– Ладно! – миролюбиво произнес Капитонов. – Вместе так вместе. – Он поднял рюмку водки. – Предлагаю за это выпить. Только, Дима, с одним условием: чтоб деньги были, понятно? И чтобы много. А то я задешево продавать родину не собираюсь. Она у нас одна, правда, Оля?