Андрей Аствацатуров – Зеркала и паутина (страница 6)

Я спустился по ступенькам, слегка приподнял пакет и доложил:

– Гречка. Два килограмма.

Она выпустила дым тоненькой струйкой и покачала головой. Сокрушенно, ровно так, как делают положительные женские героини в советских фильмах:

– Тебе не стыдно?

Я сказал, что стыдно, даже очень, что я раскаиваюсь, и молитвенно возвел глаза к небу. Там было пусто и солнечно. Только вдали, в той стороне, где залив, виднелись мелкие облака.

– Это всё не смешно, понимаешь? – она резко щелкнула по сигарете, и пепельная головка слетела в урну. – Тебе самому еще не надоело? Кривляешься каждый день, чушь какую-то мелешь. Совесть же надо иметь… хоть какую-то. Люди вокруг работают, устают, торчат в очередях… Эта продавщица… она нормальная, понимаешь? В ней что-то есть.

Я сказал, что, конечно, есть, кто спорит, например, лишние килограммы. Оля слегка нагнулась, ловким движением потушила сигарету о край урны и выбросила окурок. Потом внимательно на меня посмотрела:

– Мы можем хоть раз поговорить серьезно?

Я ответил, что, скорее всего, не получится.

– Знаешь что… – она посмотрела себе под ноги, а потом перевела взгляд на меня. – Прости, конечно, но мне лично это всё надоело. Твое вечное шутовство, эти дурацкие цитаты… дурацкие анекдоты. Приди наконец в себя! Ты же преподаватель, учитель! С тебя должны брать пример.

Я сказал, что все уже давно берут пример с олигархов и чиновников, так что преподы зарубежной литературы вроде меня могут вполне себе расслабиться.

– Хоть бы деда своего постеснялся… Он, наверное, в гробу переворачивается…

Рядом раздался резкий звук колокольчика. Мы посторонились, и к крыльцу подъехал на велосипеде тощий пожилой мужчина в шортах. Не торопясь спешился, аккуратно прислонил велосипед возле перил и зашел в магазин.

Когда за ним закрылась дверь, я сказал Оле, что совершенно не стесняюсь своего деда. Что наоборот – везде им хвастаюсь. И что лежать в одной позе вредно даже в гробу – журнал «Здоровье» не рекомендует. Я чувствовал, что всё это зря, что она сейчас рассердится и уйдет, возможно навсегда, но почему-то уже не мог остановиться. Мы немного помолчали. Потом Оля мягко коснулась меня рукой и тихо произнесла:

– Ты знаешь, я устала, и я ухожу.

Я спросил к кому, если не секрет. На самом деле, я знал, к кому она уходит. Я их видел: сидел за кустами сирени и смотрел, как они стояли во дворике и разговаривали.

– При чем тут к кому. Просто ухожу. Мне Миша недавно звонил, Миша Капитонов. Мы ужинали вместе.

Я спросил, что было на ужин, но она пропустила мои слова мимо ушей.

– …поняла, что бывает иначе. Миша – добрый, интеллигентный.

Я сказал на это, что если Миша уже перестал рыгать за едой, как он это обычно делает, то это не значит, что он интеллигентный.

Оля грустно усмехнулась, подняла вверх ладонь и пошевелила пальцами: пока, дорогой.

– Трахнуться не забудь, – сказал я ей ласково.

– Не забуду, – пообещала она. – Обязательно трахнусь. Прямо сегодня же. А ты, знаешь что, не забудь позвонить Станиславу Георгиевичу. Пусть он тебе новые таблетки пропишет, а то эти вообще не помогают.

И, резко повернувшись, пошла в сторону станции, плавно покачивая бедрами. Помню, когда она отошла на приличное расстояние, я со всей силы пнул ногой урну. Сука! Урна отозвалась коротким, утробным звуком.

Пинаю калитку. Горестно скрипнув, она распахивается и выпускает меня на улицу. Пора, приходит мне в голову, в самом деле позвонить Станиславу Георгиевичу: слишком уж одолевают паника и посторонние мысли. Хотя, с другой стороны, у человека мысли всегда посторонние – так уж он устроен. Позвоню вечером, не сейчас, не сию минуту. Может, все-таки сейчас? Достаю из кармана телефон. Нет, не буду. Сейчас он занят, работает, принимает психов. Что у вас, милейший? У меня глаз не закрывается. А у вас? У меня рот не закрывается. Скажите, пожалуйста… Так вы писатель? Нет. Преподаете? Тоже нет. Просто рот не закрывается, что-то с мышцами лица, спазм, наверное. И так целый день в одном и том же кабинете. Приходят, жалуются. У одного – глаз, у другого – рот, у третьего каждое утро пригорает гречка, четвертый от зеркала не отходит – любуется на себя в женском белье, пятому каждую ночь снятся страшные пауки… Ничего, мальчики. Таблетки всё сделают в лучшем виде. Успокоят, поработают за вас, одному откроют глаз, другому закроют рот, прогонят страшных пауков, сварят как надо гречу.

Прячу телефон обратно в карман. Люди работают, устают, сказала она. А я что, не работаю? Я пытаюсь себе представить Олю, как она сейчас просыпается, зевает, потягивается в постели, потом идет в душ, сбрасывает халат… Но дальше картинка тускнеет, расплывается, и мне вдруг вспоминается, как в дошкольном детстве я пытался построить себе песочницу. Прямо здесь, за калиткой, возле этой сосны, мимо которой я сейчас прошел. Каждый день я ходил с маленьким пластмассовым ведерком через лес на песчаную горку. Набирал песок и нес обратно. Ведерко казалось очень тяжелым, рука ныла, и на ладони потом еще долго оставался след, напоминавший красного кривого червяка. Приносил, вываливал песок в траву, потом, чуть передохнув, снова отправлялся за очередной порцией. И так каждый день, по два, по три раза. Но ничего не получалось. Песочная кучка не желала расти и к вечеру всякий раз таяла, как мороженое на жаре. Я не понимал, почему так происходит, но не сдавался. Ходил, носил сюда песок, чтобы утром увидеть одно и то же – желтый блин посреди зеленой травы, по которому бегали паучки.

– Дурак ты, понял?! – сказал Саша, мой троюродный брат, и щелкнул меня по затылку. – Ничего у тебя не выйдет!

Мы стояли возле калитки и, как обычно, ссорились.

– Выйдет! – я отпихнул его локтем.

Брат пнул меня ногой, отбежал в сторону и закричал:

– Дурак ты! Дурак и псих!

Торопливо шагаю в сторону станции. Под ногами – гладкая асфальтированная дорога. В те советские, детские времена дорога была грунтовой и слегка увечной, похожей на волнистую линию из советского учебника по геометрии. Заборы вдоль дороги тоже поменялись. Раньше был деревянный штакетник, а теперь тут тонкие, как паутина, металлические сетки.

Зато дачи остались прежними, и прежней осталась их история. За каждой – своя собственная. Либо докторская диссертация, либо Ленинская премия, либо орден Трудового Красного Знамени. Либо и то, и другое, и третье одновременно, аккуратно сложившееся бревнами и досками в правильную пропорцию квадратов, треугольников и ромбов. Я еще в детстве замечал, что постройки удивительно похожи друг на друга, но обязательно стараются хоть чем-нибудь, да отличиться: либо тощим балкончиком, либо вспученной верандой, либо прилепившимся сбоку флигельком. Чаще, конечно, цветом: желтым, синим, лиловым – все равно, хоть каким-нибудь.

Теперь эти знаки отличия вряд ли кто заметит. Пройдет мимо, как я сейчас, даже головы не повернет и не вспомнит застывшие в комаровских дачах годы, когда великая страна грохотала стройками, запускала космические корабли, атомные ледоколы и вела большие разговоры на партийных съездах. В то славное время, замечаю я себе, дачный позыв почетных граждан был скромен, хоть и настойчив. Будто маленький ребенок из детской песочницы упрямо выводил за кулисами Большого театра скрипичную мелодию. Сначала играл неумело, робко ощупывая смычком струны, но затем всё увереннее, громче, нагнетая комариные звуки.

А потом всё оборвалось. Причем разом, словно ничего и не было. Великая страна в одночасье исчезла, едва дожив до почетного семидесятилетия. Дачные дома состарились, отсырели, их чердаки затянулись паутиной, а подвалы заросли плесенью. Хозяева тоже состарились, запаутинились, заплесневели, забылись. Их ордена, премии, звания сделались строчками в захлопнувшихся учебниках.

Вот в этой лиловой даче, мимо которой я сейчас прохожу, еще недавно жил старик профессор, потерявший речь после очередного инсульта. Летом ему выставляли в сад кресло-качалку, и он часами в нем сидел, смотрел сквозь сетку забора на дорогу. Если случался сердечный приступ, старик звонил в колокольчик. Веселое позвякивание сообщало домочадцам, что старому пердуну опять плохо, и призывало на помощь.

Через год после того, как он умер – это случилось, кажется, пять лет назад, – к нам приехали немецкие журналисты. К нам и к соседям. Снимать сюжет о советских дачах. Помню, они долго, час с лишним, ходили вокруг нашего дома, примеривались, расставляли аппаратуру. Потом вытащили летающий дрон с камерой и запустили его высоко над соснами – снять наш дом сверху. Мне дали взглянуть на монитор – дачи с высоты оказались похожи на огромные лежащие кресты. Такими, наверное, их видят ангелы и здешние птицы.

– Молодой человек! – раздается возле моего уха. Вздрагиваю от неожиданности. Передо мной старуха. Одета по-дачному: косынка, синий дождевик, резиновые сапоги, продуктовая сумка. Глаза светятся вдумчивостью. Откуда она тут взялась? Будто из-под земли выскочила.

– Можно с вами познакомиться?

Отчего же нельзя? Можно. Я – Кирилл. А вас как звать-величать?

– Кирилл, не подскажете, где здесь дача Ахматовой?

Голос – будто из советского магнитофона, зажевавшего кассету.

– Подскажу, конечно. Вот сейчас спуститесь вниз, потом, возле того столба – видите? – повернете налево, потом через перекресток – направо. Там увидите. Обычная будка салатного цвета.