Андрей Аствацатуров – Зеркала и паутина (страница 5)

Автобус резко затормозил, видимо перед светофором, и я схватился за поручень.

– Эй, водила! – раздался у меня над ухом грубый мужской голос. – Поаккуратней там! Не картошку везешь!

Американцы ценят аккуратность. А потому – опаздывать нельзя. Опоздание – побег. Еще позовут вместо меня Трофимова. И тогда всё – пиши пропало. Достаю телефон, смотрю время. Господи! Электричка через полчаса, а я, как болван, сижу на кровати и осу разглядываю. И тут меня осеняет: гречневая каша! Я совсем про нее забыл. Вскакиваю, хватаю раскрытый рюкзак, бегу вниз по лестнице и через прихожую прямо на кухню. Так и есть – пригорела. Поворачиваю конфорку. Синий паучок огня под кастрюлей исчезает. Гречневая каша у меня всегда пригорает. Никак не могу найти ту самую секунду, которая отделяет жидкую, недоваренную крупу от пригоревшей каши. Это как с настоящим, которое никогда не случается. Для человека никакого настоящего нет. Это я давно себе уяснил. Есть только прошлое и будущее, маразматические мемуары и четкий план дальнейших действий. Нервными движениями вываливаю кашу на тарелку. Я сейчас как в лихорадке. Достаю масло из холодильника. Отделяю ножом крупный желтый кубик, бросаю в кашу, перемешиваю. Нужно еще заварить чай в пакетике. Потом… Иду в столовую, сажусь за стол, беру в руку ложку и начинаю есть. Каша царапает десны и обжигает язык. Я вдруг понимаю, что сейчас как будто оказался в прозе писателя Сенчина. Здесь всё кругом как у него: старый дом, заросший сорняками сад, человек за столом, каша на тарелке. Только очень интеллигентно. Без убийств, без американских трагедий. И еще без преданной собаки, шлепающей по полу хвостом.

Тут у меня другое: веранда, сад, лес. Впрочем, собаку можно тоже присовокупить. Поднимаешься – конечности немного затекли – и выходишь с веранды на волю, в сад. Низкое вечернее солнце ласково пригревает, природа, благоухая, млеет. Гудят полусонно черные мухи, и свежий воздух со всех сторон затянут, как паутиной, тонким комариным писком. К тебе подбегает старый, верный пес благородной охотничьей породы, русский спаниель или еще лучше – сеттер. Начинает ластиться, прыгать, шлепать себя хвостом. Какой он преданный и милый! Выходишь за калитку, и сразу – лес. Кругом – ни души, но повсюду мелкое движение. Лес работает, не унимаясь, слаженно, как исправный часовой механизм. Деловито суетятся муравьи, текут черные жуки с отливом, хищно трещат стрекозы. Ровные лучи солнца проникают сквозь медные стволы сосен. Идешь коряжистой тропой, прямой и узкой, как стрелка на циферблате, позволяя ей отключить твои чувства и вести тебя всё дальше, вглубь, в кафедральный полумрак.

Сеттер трусит рядом, ловко перепрыгивая кочки, обнюхивая почтительно стоящие пни и лохматые кустарники. Иногда проворно уносится вперед, вспугивая быструю лесную птицу, но тотчас же возвращается, шумно дыша и вывалив язык. Провожаешь его взглядом, встречаешь, снова провожаешь, и вдруг, внезапно посреди лесной зелени, приходит чувство, что никакой слаженности в этом мире, на самом деле, нет, что всё вокруг только носится перед глазами вот так, туда-сюда, безо всякого смысла. Ты пытаешься сделать умственное усилие, но мысли, отчетливо стучавшие в твоей голове, остались на веранде. Еще четверть часа назад ты хорошо понимал всё на свете, теперь же с уверенностью ничего сказать нельзя. Ты – никто. Одиссей, не назвавшийся циклопу. Или сам этот циклоп, вернее, его огромный миопичный глаз, вытаращенный навстречу природе.

Одна ложка, другая, третья. Если всерьез решил заняться карьерой, то всё надо делать быстро и по расписанию. Тогда карьера сама займется тобой, сама укажет путь, как железная дорога. Встаешь на нее четырьмя колесами, получаешь пинок под зад, и готово – поехал…

Стационарный телефон начинает громко трезвонить. Это еще зачем? Не буду отвечать, и всё. Интеллигентные люди в такую рань не звонят. Обвожу взглядом столовую. Тут всё интеллигентное, как ему положено быть на интеллигентных дачах. Посредине – старый интеллигентный стол. Вокруг него – интеллигентные стулья, расшатанные, еле держащиеся на ножках. С потолка на тонком проводе свисает одинокая интеллигентная лампочка, интеллигентным светом разгоняющая интеллигентный полумрак. У входа – интеллигентный шкаф с интеллигентными книгами для интеллигентного дачного чтения. К нему почти вплотную стоит интеллигентный советский сервант, с чашками, блюдцами, тоже очень интеллигентными. Полированные дверцы шкафа по бокам интеллигентно обгрызаны мышами. В столовой пахнет интеллигентной сыростью. На выцветших интеллигентных обоях – желтые птицы. Эти выглядят, вопреки ситуации, совершенно неинтеллигентно, вульгарно, явившимися в интеллигентный дом без приглашения. Но вполне с дружелюбными намерениями, словно из книг Виталия Бианки. Телефон, коротко тренькнув напоследок, наконец затихает.

Обухов однажды на лекции рассказал, как мой интеллигентный дед, академик филологии, в молодости дрался на дуэли с Виталием Валентиновичем Бианки. Ссора вышла из-за какой-то актрисы, в которую оба, по словам Обухова, были без памяти влюблены. Я видел у деда в альбоме ее фотографию. Большие красивые глаза, длинные ресницы, мягкий подбородок, всё как у моей Оли. История – что-то вроде урока в средней школе. Она всегда занимается повторением пройденного, словно боится, что человечество с первого раза ничего не усвоило.

Может, мне тоже поступить как дед и вызвать кого-нибудь на дуэль? Например, Капитонова? Хотя нет, лучше не надо. Мы в разных весовых категориях, и потом кто-то мне говорил, что Капитонов в юности занимался боксом.

Всё! Больше никаких воспоминаний! Электричка через двадцать минут. Отправляю в рот последние крошки, спешно запиваю их чаем, встаю из-за стола. Мыть тарелку уже некогда. Выхожу в прихожую, скидываю интеллигентные тапки и надеваю уличные кроссовки. Беру рюкзак, открываю входную дверь. Надо будет на обратном пути гречку купить. А то вся уже опять закончилась.

– Гречка закончилась! – объявила продавщица, огромное туловище, завернутое в белый передник. Когда мы зашли в магазин, я сразу ее заметил и подумал, какие у нас иногда встречаются шикарные образцы человеческого производства. Денег вроде ни у кого нет, даже на еду не всегда хватает, а туловища день ото дня делаются крупнее.

В продуктовом магазине стояла духота. Видимо, сломался кондиционер. Сильно пахло человеческим потом и еще гнилыми яблоками, остатки которых лежали в открытых ящиках посреди зала. Над ящиками хищно кружили зудящие мухи. Мы с Олей отстояли в очереди добрую четверть часа, ждали, надеялись, наконец, явились пред светлые очи этого туловища, и вот оно нам сообщило, что ничего мы не получим.

– Прямо вся-вся? – Оля подняла брови.

Туловище за прилавком слегка отодвинулось вбок, и нам открылась пустая полка.

– Сами смотрите. С утра всё разобрали. Говорят, скоро цены подымут.

На прилавок села крупная муха с зеленоватым отливом. Туловище прогнало ее ладонью.

– Что-нибудь еще?

И тут я решил выступить. Обухов нам часто повторял, что для начала нужно как следует завести аудиторию, как заводят механические часы. Он даже опубликовал на эту тему шуточную статью «Аудитория как мотоцикл». Я повернулся к очереди и, ни к кому персонально не обращаясь, громко поинтересовался:

– А вы знаете, товарищи, почему гречку называют гречкой?

Мне никто не ответил. Глаза, ноздри, носы, рты, пакеты выглядели неодушевленно. У мужчины, который стоял сразу за мной, я заметил над верхней губой неровную линию из капелек пота, водяные усы.

– А потому, – снова повернувшись к туловищу, объявил я. – Что ее к нам завезли из Древней Греции. Представляете? Викинги завезли. Еще при матушке-императрице Екатерине Второй. А генерал-губернатор Радищев-Потёмкин сначала очень возражал, но однажды сварил себе, попробовал, понял, что вкусно, и приказал крестьянам выращивать. Так у нас в России появилась гречка. Кстати, князь Радищев-Потёмкин был первым русским диссидентом. Народоволец. Ногу потерял под Полтавой, когда наши там дрались с Наполеоном.

Я знал, что, когда врешь, лучше всего говорить самое неправдоподобное. Так тебе быстрее поверят.

– Ой, как интересно! – ухнуло туловище. – Гречка из Греции. А я и не знала.

Очередь оживилась, закивала, заговорила наперебой разными голосами.

– И я не знал! – поддакнул мужчина с водяными усами. – Живем вот на свете, кашу покупаем, едим ее и ничего не знаем. А тут, оказывается, целая история!

– А Полтава-то, между прочим, уже не наша, – встрял старик из заднего ряда. – Профукали…

Я почувствовал, что Оля мягко тянет меня за рукав:

– Кирилл, хватит… Пойдем…

– Вот! – я осторожно высвободил руку и назидательно поднял вверх указательный палец. – Читайте журнал «Следопыт».

В очереди закивали.

– Как еще раз? – спросил кто-то.

– «Следопыт», – твердо повторил я. – «Следопыт» – безусловный лидер в мире мнений.

– Ладно! – продавщица хлопнула рукой по прилавку. – Сейчас пойду – гляну получше. Вроде там была еще пара пачек. Галь! Подмени меня.

Через пять минут я вышел из магазина на свежий воздух. В пакете у меня лежали две пачки гречневой крупы.

Оля стояла возле металлической мусорной урны и курила. Ее лицо показалось мне незнакомым, словно я впервые его увидел. Прежними оставались только длинные изогнутые ресницы и мягкий детский подбородок.