Андрей Аствацатуров – Зеркала и паутина (страница 43)

– Ну, хорошо, – на лице профессора Профессора расплывается улыбка.

Лугин равнодушно смотрит в окно. Троекуров в задумчивости поигрывает авторучкой, зажатой между пальцами.

– Дима, – я наклоняюсь к его уху, – а ты сам «Муму»-то читал?

– Отстань! – шипит он. – Мешаешь слушать.

Боковым зрением я замечаю, что Зуев недовольно смотрит на меня и, поджав губы, качает головой.

– «Муму», – профессор Профессор бросает быстрый взгляд в нашу сторону, – это политическая аллегория. И здесь, дорогие коллеги, перед нами две, так сказать, противоборствующие стороны. У нас есть, во-первых, барыня, вздорная и самовластная. Это, так сказать, само российское государство. Во-вторых, Герасим, сама Россия, ее народ. Герасим – это русский былинный богатырь, но уже новой эпохи. Бессловесный, забитый, готовый служить государству верой и правдой.

Профессор Профессор на секунду смолкает. Возле окна кто-то, воспользовавшись паузой, оглушительно кашляет.

– Заметьте, – профессор Профессор берется за лист бумаги, лежащий перед ним на столе. – Герасим не принимает относительно своей судьбы никаких решений. Цитирую! Прошу внимания! «Но вот Герасима привезли в Москву, купили ему сапоги, дали ему в руки метлу и лопату и определили дворником».

Профессор Профессор поднимает глаза над бумагой и замечает, как бы в скобках:

– Запомним и отметим для себя метлу. Это – важный, знаковый символ, и мы еще к нему вернемся. Итак, что нам открывает процитированная фраза? Как вы думаете?

Глаза профессора Профессора движутся туда и сюда в ожидании ответа. Студенты дружно, как по команде, поднимают головы. Их лица растерянны. Нет, не знают.

Он снисходительно улыбается.

– Тут всё, дорогие мои, очень просто. Смотрите, Герасим у Тургенева – это, так сказать, ранковский невротик, не преодолевший травму рождения. Он родился физически, но не ментально и ведет себя как младенец в утробе. Обратите внимание, за него всё делает символическая власть. Это не он питается, а его кормят, не он одевается, а его одевают, не он берет метлу и лопату, а ему дают их в руки. И он не ропщет! Понимаете – не ропщет! А что в итоге? В итоге он, то есть Россия, выполняет жестокую прихоть власти и жертвует самым дорогим.

Профессор Профессор снова берет паузу и ловко щелкает в воздухе пальцами.

– Но меня интересует немного другое. Бунт Герасима, вернее, сексуальный подтекст этого бунта.

Сколько еще времени мне всё это терпеть? Достаю телефон. Пропущенный вызов от Светы. Была бы она тут, обязательно бы спросила, кто профессор Профессор по гороскопу. Двадцать минут, и я свободен. Но пока чужие звуки, чужие мысли по-прежнему окружают меня со всех сторон и трещат, как цикады, забираясь через уши в голову и отравляя мозг. Господи, почему человек не радио, не стереосистема, не телевизор? Почему он не может просто взять и отключить звук?

Чтобы отвлечься и приглушить голос профессора Профессора, я начинаю восстанавливать в памяти свой разговор с отцом Володи Шишмарёва и вдруг ловлю себя на мысли, что почему-то ничего не могу вспомнить. Только неопрятный угол комнаты со сваленными в беспорядке старыми журналами и голос Светы: «А кто Володя был по гороскопу?» Еще там на кухне капал кран, и в голове у меня потом долго висел, как паук на нитке, призрак безнадежных, шлепающих звуков.

Там, в Володиной комнате, стоял неподвижный полумрак, зато здесь, в аудитории № 28, – яркое разноцветие свитеров, джемперов, юбок, блузок, пиджаков, рубашек. И всё потихоньку шевелится, живет своей собственной жизнью. Шевелятся кисти рук, высунувшиеся из рукавов, шевелятся авторучки, шевелятся разлинованные листы тетрадей. Жизнь продолжается. Чужая, равнодушная, безо всяких истин и такая глупая, что хочется воззвать к Вседержителю: «Господи! Есть ли во всем этом смысл? Хоть какой-то? Хоть самый ничтожный?»

Бесполезно. Над головой никого нет. Только потолок с круглыми лампами. Кричи, вопи, надрывай что есть мочи глотку, все равно тебя не услышат.

– Метла! – громкий голос профессора Профессора снова вторгается в мои мысли. Он поправляет прическу и, ущипнув себя за плечо, аккуратным движением снимает с пиджака пушинку.

– Итак, метла, – повторяет он, уменьшив звук. – Это, дорогие мои, главный, даже, я бы сказал, главнейший атрибут Герасима, его рабочий инструмент и одновременно мужской инструмент, то есть эмблема его сексуальной энергии, рвущейся наружу. Как метла выглядит? Давайте вспомним. Конечно же как огромный фаллос. Ее верхняя часть, палка, всегда крепкая и прямая, то есть, так сказать, эрегированная. А нижняя часть, в свою очередь состоящая из прутьев, напоминает волосяной покров на лобке.

Профессор Профессор смолкает и, осклабившись, обводит испытующим взглядом аудиторию: мол, как вам такое? Ну, что ж… весьма и весьма. Вполне в духе нашего удивительного времени.

За спиной я слышу легкий шум и общее шевеление. Кто-то у окна хихикает. Троекуров поднимает голову от блокнота и что-то произносит Лугину на ухо. Тот кивает подбородком. Ровно так, как нас учил Зуев.

– Круто! – раздается с задних рядов мужской голос. Зуев слегка морщится не вполне академической реакции и кисло улыбается. Профессор Профессор полуоборачивается к нему и поднимается с довольным видом. Мне начинает казаться, что я попал в какой-то дурдом и сейчас вбегут санитары в белых халатах.

– Метла, друзья мои, – важно изрекает профессор Профессор, раскачиваясь над столом, – та значимая точка, которая определяет весь конфликт рассказа и бунт Герасима против барыни, его символической матери. Обратите внимание, что Герасима и барыню, его, так сказать, мать, ввиду отсутствия у Герасима отца, связывают сложные эдипальные отношения. Барыня-мать выступает как субститут символического репрессивного отца, она ревнива и подавляет сексуальность Герасима. И когда у него появляется новое увлечение, Муму, при этом бессознательно-сексуальное, и он расточает свои эротические ласки, барыня-мать, ставшая эдипальным отцом, вмешивается. Она ревнует, соревнуется с Герасимом за внимание Муму. И когда собака не проявляет к ней эротического интереса, заставляет своего символического сына избавиться от нее. Герасим, как вы помните, подчиняется. Он топит Муму, но затем бунтует и покидает барыню навсегда. Однако, дорогие мои, заметим, что бунт Герасима становится его сексуальным поражением. Герасим оставляет должность дворника и, что гораздо важнее, метлу. Что это означает? Это означает, что он отказался от сексуальной силы и бессознательно подверг себя кастрации.

Профессор Профессор делает глубокий вдох и резюмирует:

– У меня сегодня всё, дорогие мои. Спасибо.

В аудитории на секунду наступает тишина, а потом раздается гром аплодисментов, такой сильный, что я невольно вскидываю руки и прикрываю ладонями уши.

– Я не желаю слушать эти глупости! – Света прикрыла ладонями уши. Острые сиреневые ногти, прижатые к вискам, напоминали дикарские узоры.

Со Светой я быстро поладил. Когда мы вышли из архива и встали на крыльце, был вечер. Уже спустилась темнота, и дворик освещался химическим лиловым светом неонового фонаря. Собак и голубей не было. Рядом с нами, посредине дворика, чернела крышка люка, напоминавшая большой глаз, и около нее красовался всё тот же сугроб, похожий на высунувшийся из-под земли нос великана.

– Тут так романтично, как в сказке, – Света достала из кармана пальто перчатки. – Смотри, как красиво горит фонарь.

Я сказал, что верить городским вечерним картинам не надо, особенно в Петербурге. Что это демон зажигает фонари и лампы для того, чтобы показать всё не в настоящем виде.

Света рассмеялась, показав ровные крепкие зубы, и несильно хлестнула меня перчатками по рукаву. Я подумал, как всё хорошо начинается – мы уже почти семейная пара, и достал сигареты: будешь? Света сунула перчатки обратно в карман и ловко подцепила сигарету сиреневым когтем. Мы закурили. Света разглядывала меня с интересом:

– У тебя такие толстые очки…

Я сказал, очки – это чтобы тебя лучше видеть. А толстые они потому, что я сам – худой, для природного равновесия.

Света хихикнула, и я заметил, что на ее щеках появились приятные ямочки.

– Ты такой прикольный, – она затянулась сигаретой. – Чем вообще занимаешься?

Я стряхнул пепел и сделал удивленное лицо: как чем занимаюсь, стою вот, тобой любуюсь. Света звонко засмеялась.

– Преподаешь, наверное, да?

Я объяснил, что это только тогда, когда в институт прихожу. А так обычно сижу дома и квартиру караулю – у меня там много всего ценного: тарелки, ложки, вилки, сковородка. Даже паук имеется, настоящий, живет за шкафом.

Сугроб за спиной Светы отбрасывал ровную тень, которая заползала на крышку люка.

– Настоящий паук? – Света округлила глаза. – Прикольно! Ну ты даешь! У меня тоже дома есть паук. Только пластмассовый с мохнатыми лапками. Такие в «Детском мире» продаются.

Я компетентно кивнул, мол, кто ж не знает пауков из «Детского мира».

– Кот с ним все время возится, таскает его по всей квартире, – пояснила Света и скорчила приятную гримаску: – Сюсенька мой маленький, он сейчас у меня болеет.

С улицы донеслись чьи-то крики и матерная ругань. Я спросил Свету, как ей работается в архиве, и тут же вспомнил про задание Зуева и про свое расследование.