Андрей Аствацатуров – Зеркала и паутина (страница 45)
– Чего, кота моего испугался? – Света стояла в дверном проеме. Вместо сиреневого джемпера на ней теперь был розовый махровый халат.
Я сказал, нет, не испугался. И добавил, что коты мне даже нравятся. Что они сдержанны и аристократичны. Их за это уважали Бодлер и Элиот.
– Кто уважал? – не поняла Света.
Пояснять я не стал. Но зато добавил, что собаки – совсем другое дело. В собаках есть что-то жлобское. Прибегут, обнюхают, обмусолят: всё им, понимаешь ли, надо выведать, кто такой, зачем пришел. А коты, наоборот, ведут себя как благородные лорды, не лезут, не надоедают.
– Я не желаю слушать эти глупости! – Света прикрыла ладонями уши. Острые сиреневые ногти, прижатые к вискам, напоминали дикарские узоры.
Я подумал, это так странно. Плюшевый зверинец, античные статуэтки, икона. И вдруг – ни к селу ни к городу первобытные узоры.
– Ты вообще раздеваться собираешься? – весело спросила Света. – Или что, сюсеньки моего застеснялся?
Света схватила кота на руки, принялась его гладить и осыпать поцелуями. «Сюсенька» делал отчаянные, но безуспешные попытки вырваться и уцепиться за рукав ее халата.
– Я целыми днями голая перед ним хожу, – призналась Света. – И ничего, не стесняюсь. Сейчас он у меня болеет, бедненький.
Она вынесла кота в соседнюю комнату, вернулась обратно и плотно закрыла дверь. Потом ловко выскользнула из халата и забралась на постель.
– Иди сюда, – Света поманила меня рукой и впервые назвала по имени.
Назвала тихо. Словно осторожно, нежно прикоснулась. У меня перехватило дыхание. Во рту пересохло. Все прежние мысли куда-то пропали.
– Лампу выключить?
Я не мог произнести ни слова. Только кивнул в ответ, пробормотал что-то очень глупое, быстро разделся и снял очки.
Кровать немилосердно скрипела. Кто-то топал у нас над головой и громко разговаривал; соседи за стеной гремели посудой. Но нам до них не было никакого дела. Время перестало существовать. Мы как будто умерли и парили в каком-то загадочном пространстве, лишенном форм и линий. Вещи потеряли границы и мягко растеклись. Вокруг расстилался доисторический хаос. Перед глазами плавали мутные пятна.
Потом, когда всё закончилось и Света сказала: «Ты прикольный», я, чтобы действительно показаться прикольным, надел очки. Света рассмеялась, и вещи вернулись на свои места: икона, шторы, полки с плюшевым зверинцем и ее лицо, белое, как фарфор. В комнате было темно, только свет уличных фонарей слабо пробивался сквозь шторы.
Мы долго лежали, молча глядя в потолок. Меня клонило в сон. Света тихо дышала рядом и вдруг спросила:
– Слушай, а что ты делал в архиве?
Я, зевая, стал ей рассказывать о несчастном Володе, мол, был такой талантливый парень, потом погиб как-то нелепо, хотелось бы узнать все подробности. О поручении Зуева и своей почетной миссии я предпочел умолчать.
– Ну, и что ты о нем узнал? – Света повернулась на бок и подперла рукой щеку.
И тут меня осенило – расследование ведь не закончено! Мне нужны реальные свидетели! В голове ожила и натянулась паутина. Сон как рукой сняло. Я подумал, Света с ее архивом – как раз та, кто мне точно поможет, и произнес, что теперь хорошо бы найти родственников этого Володи, если они, конечно, еще живы. Может быть, у них сохранились его стихи, размышлял я вслух, только вот где взять адрес?
– Да не проблема! – Света прижалась ко мне.
Я сказал, еще какая проблема, ведь прошло двадцать лет, люди, наверное, давно переехали, а может, вообще умерли.
– Найдем! – ласково пообещала Света. – Адрес и телефон есть в личных данных, а если переехали – пробьем по базе.
Я скептически хмыкнул. Света, весело нахмурившись, подняла голову и легонько шлепнула меня ладонью по щеке.
– Запомни! Ты имеешь дело с профессионалом! Я ведь в этом архиве всю попу отсидела.
Она перевернулась на живот и похлопала себя по голым белым ягодицам. Я подумал: «Отлично» – и даже сам не понял о чем: то ли о том, что Света найдет мне адрес, то ли о ее ягодицах.
Тревога ушла. На душе сделалось спокойно. Паутина в голове обмякла и больше не беспокоила. Мы еще немного поболтали, потом пожелали друг другу спокойной ночи и укрылись одеялом. Засыпая, я слышал, как в соседней комнате тоскливо мяукал кот.
от 6.04.2003
№ 2216/4 p
Зуеву Петру Степановичу
о предоставлении кандидатур в состав рабочей группы
Прошу представить кандидатуры в состав рабочей группы для разработки дополнительной образовательной программы в формате летней школы «Русский язык и русская культура в Санкт-Петербурге» / «Russian Language and Russian Culture in Saint-Petersburg» и определить руководителя рабочей группы.
Срок исполнения: 22.04.2003.
– Убери бумаги, – шепчет мне на ухо Зуев.
– Шеф, надо бы поглядеть – вдруг что-то срочное?
– Убери, – настойчиво повторяет Зуев. – Потом посмотришь.
Я сгибаю документы пополам и запихиваю их в рюкзак. Всё понятно, отвлекаться сейчас нельзя. Надо сидеть смирно и слушать, что говорит профессор Профессор.
После лекции Зуев повел нас сюда, в «Квентин Дорвард»: профессор, видите ли, изъявил желание пообщаться с преподавателями программы «в неформальной обстановке». И сейчас как раз самая что ни на есть «неформальная обстановка». Профессор Профессор сидит строго напротив меня, ковыряется вилкой в растрепанном салате и разглагольствует. Зуев изредка поддакивает, а Лугин и Троекуров почтительно внимают.
Вся эта компания меня раздражает. Так сильно, что хочется вытворить что-нибудь эдакое, в высшей степени художественное, чтобы раз и навсегда запомнили. Я вспоминаю, как неделю назад Капитонов сказал мне: «Теперь нам можно всё». Ну, раз можно… Я смотрю на Зуева и ловлю себя на мысли, что постоянно, как попугай, повторяю чужие слова.
– Ресторан ничего или так себе? – брезгливо сужает брови профессор Профессор. – Не отравимся? А то, помню, при Совке я один раз здорово траванулся.
На губе у него некрасивая клякса от майонеза. Лугин и Троекуров наперебой заверяют, что всё хорошо и что место проверенное.
«При Совке…» Сволочь. Встать бы сейчас во весь рост, стукнуть кулаком по столу так, чтобы тарелки подлетели вверх тормашками, и выкрикнуть всем в лицо, что «Совок» – моя несчастная загубленная родина. Ну, хорошо. Встану, выкрикну, и что? Ничего в ответ не будет. Только дураком выставлюсь. Лугин и Троекуров издевательски загогочут, а Зуев ухмыльнется и похлопает меня по плечу. Этим всё и закончится. И вообще, тут так себя вести не принято. Тут принято молчать, улыбаться и тихо сидеть за столом, измеряя жизнь кофейными ложками. Кофе тут, кстати, неплохой. А принципы и ценности, говорят, только мешают. Чем больше принципов – тем меньше добиваешься: таков закон жизни. Нам раздали карты, и приходится ими играть. Чей-то дурацкий замысел всё заранее предопределил. Одним выдал королей и дам, другим – шестерки. Это вам теперь на всю жизнь, братцы мои. Обухов рассудил иначе. Взял карты из рук декана, потом решил поменять их на те, что получше, и в итоге остался у разбитого корыта.
Профессор Профессор пускается в воспоминания, а я, чтобы успокоиться, принимаюсь разглядывать зал. Хотя что тут разглядывать? Всё как всегда. Те же готические потолки, тот же лабиринт из могучих столов и табуретов, те же укромные уголки для интимных уединений, те же жестяные рыцари в нишах. Днем – чинные обеды, вечером – буйные ужины. И так изо дня в день. Сейчас как раз время чинного обеда, но народу почему-то нет. Видать, лекция профессора Профессора всему институту испортила аппетит.
Возле нашего стола появляется официант Валентин, Валя, валет. Как всегда, строг, официален, учтив («Всё хорошо? Тогда можно подавать горячее?»).
– Да, наверное, пора, – Зуев кивает Валентину и оборачивается ко мне. – Ты ничего себе не взял.
Я объявляю ему, что не хочу, не голоден. Зуев начинает меня уговаривать.
– Надо питаться регулярно, – вмешивается в разговор профессор Профессор. – Вот я, например, завтракаю, обедаю и ужинаю строго по часам.
Надо же, какой молодец.
Профессор Профессор берет салфетку, вытирает рот и подбородок, похожий на тефтелину, – майонезная клякса на его губе исчезает.
– Своего кота я тоже кормлю по часам, – добавляет он важно. – Кот у меня недавно подрался с этим… как его… ракуном. Забыл русское слово.
– Енотом, – услужливо подсказывает Троекуров.
– Вот-вот, енотом! – профессор Профессор мнет салфетку и подсовывает белый комок под тарелку. – Я этого енота иногда подкармливаю. А кот, так сказать, ревнует.
Профессор Профессор подмигивает Зуеву.
Лугин и Троекуров уже закончили со своими салатами, отложили в сторону вилки и теперь внимательно его слушают. Снова появляется Валентин, на сей раз с большим подносом наперевес. Он ловко расставляет на столе тарелки с обильными мясными порциями. Одну почтительно ставит передо мной, и я жестом показываю на Зуева: ему, а не мне.
– Кот мой, бедненький, сейчас болеет, – возвращается к своей теме профессор Профессор. – Он у меня сердечник, в госпитале недавно лежал.
Мне вдруг представляется больничная палата, тумбочка с апельсинами, койка, и на койке, положив голову на подушку и укрывшись одеялом, безмятежно спит усатый американский кот.
– Нам, наверное, пора обсудить нашу программу, – осторожно напоминает Зуев, но профессор Профессор как будто его не слышит и поворачивается ко мне. Левой рукой он крепко держит вилку с насаженным на ней кусочком мяса.