Андрей Аствацатуров – Зеркала и паутина (страница 46)
– А вы любите котов?
Господи, что ж ты привязался со своим котом?
– Нет, не люблю, у меня на них аллергия.
Мое горло оплетают знакомые паучьи нити раздражения.
– Котов и кошек надо любить! – наставительно произносит профессор Профессор, дирижируя вилкой. – И что еще важнее, надо заслужить их любовь.
Я сдержанно киваю: надо так надо. Постараюсь заслужить.
– В природе мы все, так сказать, на равных, понимаете? – не отстает профессор Профессор. Он осторожно отрезает кусок мяса, отправляет его себе в рот и начинает пережевывать. Крупные складки на лице ходят ходуном. Мы все почтительно молчим – терпеливо ждем, когда он дожует и вернется к разговору.
– Нам кажется, что мы на земле главные, правда? – произносит профессор Профессор после долгой паузы. Он обводит нас испытующим взглядом. – Мы привыкли думать, что человек – венец, так сказать, творения.
Зуев подносит ко рту кулак и сухо кашляет. Лугин равнодушно смотрит в свою тарелку. Троекуров с подобострастным сожалением кивает, мол, да, привыкли.
– Но ведь это не так! – профессор Профессор кладет вилку на стол. – Все эти жучки, паучки, разные животные значат для природы гораздо больше. И мы должны это усвоить, то есть видеть себя не над ними, а среди них. Понимаете? Это задумано природой, а она, так сказать, пример образцовой демократии.
Профессор Профессор берет паузу с видом победителя, обводит всех взглядом и останавливается на мне.
– А вот вы, молодой человек, читали Уитмена?
Да что ж тебе надо-то?!
Паутина внутри натягивается сильнее, и мне становится тяжело дышать.
– Это который «Листья травы» написал? – собственный голос кажется мне резким и чужим. – Нет, не читал. Даже фамилии такой не слышал.
Зуев несильно толкает меня ногой под столом. Его брови недовольно хмурятся.
– Обязательно почитайте! – наставительно говорит профессор Профессор и вдруг спохватывается: – Ой, Пётр Степанович! Я, кажется, у вас в кабинете забыл свой зонтик.
– Ничего страшного, – ласково улыбается Зуев. – Мы потом поднимемся наверх ко мне и…
– Милейший, – перебивает его профессор Профессор и поворачивается ко мне. – Не сочтите за труд – сбегайте, пожалуйста, наверх, принесите мой зонтик.
Паутина в голове предельно натягивается и рвется с оглушительным треском. Мне кажется, что от ярости моя кожа сейчас расползется во все стороны.
– Уже бегу, – говорю я, стараясь скрыть бешенство, – и волосы по ветру.
Выпрямляюсь и с удовольствием наблюдаю, как физиономии Зуева и профессора Профессора вытягиваются.
– Не понял… – профессор Профессор кладет на стол вилку.
– Я схожу, – поднимается Троекуров.
– Давай, Дима, беги, – говорю я ему. – Только побыстрее. Видишь, человек ждет.
Я понимаю, сейчас надо успокоиться, остановиться, обратить всё в шутку. Но уже не могу ничего с собой поделать. Бешенство тащит куда-то вперед. Троекуров смотрит на меня с ненавистью. На его бледном лице проступает желтизна.
– Дима, – вмешивается Зуев. – Вот держи. Это от моего кабинета.
Он протягивает Троекурову крошечный ключ с зеленой биркой. Троекуров стоит в нерешительности: идти – не идти? Наконец, удаляется, бросив в мою сторону свирепый взгляд.
С меня хватит! Пора уходить. Я залпом допиваю кофе, поднимаю с пола рюкзак и ставлю его себе на колени.
– Извините нас, пожалуйста, – говорит Зуев профессору Профессору, улыбаясь через силу и кивая в мою сторону. – Видите, мы сегодня не в духе.
Профессор Профессор недобро прищуривается:
– Я полагал, здесь институт, а не детский сад.
– Да, – говорю, – если вам нужен клуб старперов, то это не здесь. Идите в Дом культуры пищевиков.
– А вам не пора домой, к маме?
Надо же, думаю. Очумел, а удар держит. Притом вполне спортивно, по-американски.
– Вяло, вяло, господин Долбилин, – я поднимаюсь и закидываю за спину рюкзак. – Не умеете вы…
– Слушай! – Зуев уже пришел в себя и принял строгий вид. – Не валяй дурака! Что с тобой сегодня? Садись, нам еще много чего надо обсудить.
Я смотрю на Лугина. Он внимательно разглядывает готический потолок у себя над головой и делает вид, что происходящее не имеет к нему никакого отношения.
– Вообще-то он у нас обычно смирный, – дипломатично поясняет Зуев. – Просто пошутить любит.
Профессор Профессор в ответ с важным видом кивает, мол, понимаем, были когда-то и мы рысаками.
– Чего стоишь как столб? – улыбается мне Зуев. – Садись. Мы сейчас…
– Шеф, мне надо лекцию идти читать.
– Так неправильно говорить, – миролюбиво вмешивается профессор Профессор. – Запомните раз и навсегда, молодой человек, в нашей системе образования нет никаких лекций. Есть только классы. И надо говорить: «Я иду давать классы».
– Вот вы, – говорю я язвительно, – идите и давайте ваши классы. А я буду читать лекции. Всего хорошего!
Гордо выпрямившись, я иду сквозь лабиринт столов и стульев, мимо жестяных рыцарей, мимо барной стойки, мимо Валентина, Вали, валета, застывшего у кассы. Мне легко и приятно. Но уже за дверью «Квентина Дорварда», оказавшись в институтском коридоре, я вижу свое отражение в пыльном окне, жалкое, горбатое подобие человека, и с горечью понимаю, что несколько минут назад потерял всё: карьеру, должность, зарплату, гранты, заграничные поездки. Всё рухнуло. Всё пошло коту под хвост.
– Всё рухнуло, всё пошло коту под хвост! – произнес Шишмарёв-старший.
Света выполнила свое обещание. Уже через два дня она раздобыла и телефон, и адрес.
– У меня для тебя сюрприз! – сообщила она с таинственным видом. Мы сидели в том же самом французском кафе, слушали ту же самую музыку и пили то же самое вино. Всё шло по второму кругу, только на этот раз джемпер на ней был не сиреневый, а мутно-зеленый, напоминавший цвет штормового моря.
– Вот, – Света полезла в сумочку и извлекла оттуда сложенный пополам бумажный лист формата А4. – Нашла я твоих Шишмарёвых.
От радости я чуть не опрокинул бокал с вином.
– Погоди, – Света аккуратно отвела мою руку. – Я тебе сама всё покажу.
Ее сиреневые ногти, хищно заостренные, глухо постучали по словам и цифрам, выписанным в столбик.
– Это мне мой бывший помог, прикинь? – пояснила она и хитро улыбнулась.
– Желудь? – ехидно спросил я.
– Ты чего, сдурел? Желудь сидит уже третий год. Это Митька. Да не парься ты, мы год назад разбежались. Он, кстати, тоже был Рак по гороскопу. Короче, смотри: Шишмарёв Иван Ильич, адрес такой же, как в личном деле этого парня. Данные сходятся. Только название проспекта, смотри, поменялось. У меня в документах указан Шверника, а тут уже, видишь, какой-то Второй Муринский. И еще номер городского телефона сменился. Вот, смотри, я записала новый номер. Митька его пробил по базе. – Света поскоблила сиреневым когтем подбородок. – Мужик, судя по всему, живет один. Есть дочь, жена умерла три года назад, сын тоже умер, в 1984-м.
– Света, ты чудо! – я поднял бокал. – Давай за это…
– Это не всё, – она стукнула ногтями по бумажке. – Митя вот еще что выяснил. Этот твой Владимир Шишмарёв, ну, Володя, действительно писал стихи. И, прикинь, его один раз даже напечатали! Вот, смотри, я тут записала: журнал «Меридиан», 1983 год, пятый номер, рубрика «Материалы Всероссийского конкурса детской и юношеской поэзии».
Света выпрямилась и торжествующе на меня посмотрела.
– Ну, правда я молодец? Что нужно сказать? – она повернулась в профиль и притронулась игривым указательным пальцем к щеке, рядом с тем местом, где алел крохотный прыщик. Я послушно потянулся к ней и поцеловал туда, куда было велено. Всё опять складывалось самым лучшим образом. Потом были разговоры о ее подругах, ночная прогулка по стылому городу, ее спальня с плюшевыми свидетелями нашей ночной близости и тоскливое мяуканье кота за дверью.
Шишмарёву-старшему я позвонил только через неделю. Всё тянул, откладывал и не решался. Я ездил на работу в институт, сидел за служебками, приказами, распоряжениями и гонял в голове взад-вперед путаные мысли. Чем больше я думал о нашей встрече, тем больше возникало сомнений. В какой-то момент мне даже стало казаться, что звонить Шишмарёву-старшему совершенно необязательно, потому что и так всё ясно: Володя себя убил из-за того, что его завалили на экзамене. Ведь не случайно Шишмарёв-старший отыскал потом Шейнина и набил ему морду. Я вспоминал Володино лицо на фотографии, которую видел в архиве, его цыплячью шею, детское, немного вызывающее выражение глаз и тут же себе возражал – нет, ничего не понятно, ровным счетом ничего. Возможно, Обухов и Шейнин вообще тут не при делах и была другая причина: девушка бросила, друг предал, стихи не напечатали. Да мало ли могло быть причин? Юности свойственно метаться, глупо отчаиваться и возводить любую мелочь в чин трагедии. А отец (про себя я его уже называл «Шишмарёв-старший») заистерил и нашел себе виноватого. И теперь, спустя двадцать лет, он вполне мог остыть, сказать: всё дело в девушке, в друге-предателе, в ненапечатанных стихах, а институт ни при чем – я тогда просто погорячился.
Эта версия мне совершенно не подходила – она давала возможность Обухову выйти сухим из воды. Но, с другой стороны, я понимал, что Шишмарёв-старший мог подтвердить, что Обухов с Шейниным убийцы, да еще добавить подробностей.
Дни бежали, подгоняя друг друга. Неумолимо приближалось заседание ученого совета, на котором Обухов собирался громить Зуева, и нужно было решаться. В конце рабочей недели, в пятницу вечером, я собрался с духом и позвонил. Гудки в трубке тянулись долго, как вагоны товарного поезда, когда в детстве стоишь у шлагбаума и ждешь, пока он проедет. Я приготовился дать отбой, но тут гудки внезапно оборвались, послышался легкий хруст, и трубка отозвалась мужским голосом: