Андрей Аствацатуров – Зеркала и паутина (страница 41)
Её горбатая тень падает на стол. Ура! Победа!
– Спасибо! – внезапно меня осеняет, что я должен как-то ее отблагодарить. – А хотите я вас кофе угощу? Вы что сегодня после работы делаете?
Поднимает взгляд и смотрит на меня, округлив глаза, будто впервые видит.
– Меня Кириллом зовут, – поясняю, словно это обстоятельство должно склонить ее решение в мою пользу. Блондинка отводит глаза, усаживается за монитор и кладет пальцы с сиреневыми ногтями на клавиатуру. Громко щелкает языком.
Стало быть – нет. Ладно, переживу. Делаю шаг к двери, и тут она подает голос:
– Знаете, раз вы такой смелый, то так и быть… угощайте.
От неожиданности застываю на месте.
– Хорошо, жду тебя тогда наверху в зале, окей?
Облизывает губы и весело смотрит на меня:
– А имя мое узнать не желаете?
– Я и так знаю, – говорю. – Джин Харлоу.
– Между прочим – Света. А ты, кстати, кто у нас по гороскопу?
Этого мне еще не хватало, думаю. Я влюбилась в вашу попу, кто же вы по гороскопу.
– Рак вроде бы.
– А-а, Раки нам подходят, – переводит взгляд на монитор. – Иди пока в зал. Я приду где-то через полчаса – мы закрываться будем.
Я снова в зале. Теперь тут совсем пусто и никого нет. Ни старика с бородой Нептуна, ни воркующих старушек. Тишина. Только столы эпохи СССР, сгорбленные потухшие лампы и старые каталоги, выстроившиеся вдоль стен. И еще холод. Вечный страж всех на свете архивов.
Сажусь за свой стол. Накидываю на плечи куртку. Так будет теплее. Беру в руки бумаги, выданные Светой. «Я не родственник, я лучше. Я – верный и преданный ученик».
Ну-ка что тут у нас? Так… Тут Обухов – еще студент дневного отделения, поступил – закончил, затем аспирант. Это всё неважно. Зачислен на должность ассистента, потом – старшего преподавателя, в 1968 году защитил кандидатскую. Уже теплее. В 1974-м присвоено звание доцента. В 1979-м защитил докторскую. Вот оно! «Приказом № 12/45-1 от 13.10.1984 переведен на должность профессора». И вот. «Приказом № 15/32-2 от 18.11.1984 назначен заведующим кафедрой истории культуры».
Шах и мат! Как-то подозрительно быстро наш учитель в 1984-м пошел в гору. Всё встало на свои места. Сначала они ему сказали: дадим профессора, обязательно дадим, только поработай пару лет председателем приемной комиссии. И Николай Петрович согласился. А в тот злосчастный 84-й год поступали эти блатники, да еще вдобавок Ирина Фёдорова. История сложилась очень просто, говорю я себе. Обухова вызвал декан, Сергей Михайлович. Шутник, балагур, добрейшая душа. Взяточники, они ведь такие: всегда добродушные, если что – помогут, войдут в положение. Усадил Обухова за стол, налил кофе или даже коньячок. Как живете, Николай Петрович? Как животик? А у нас к вам дельце. Обычные, как говорится, мелочи. Пустяки, одним словом. Надо бы троих подстраховать на вступительных экзаменах, да еще Иришку мою, она в этом году поступает. Обухов сразу-то и не понял, чего декан от него хочет. То есть как? Как-как… Николай Петрович, вы же не маленький. Нашим поставьте пятерки, а остальных… ну… попридержите. Можно же как-то, правда? Резать не будем, ни в коем случае, но оценочки чуток снизим. Лады? А вы уж, любезный мой, коллег, как говорится, подготовьте. Обухов, поди, покраснел до корней волос, заершился, запротестовал. Мол, это нечестно, непорядочно. Наверное, целую речь произнес. Сергей Михайлович сочувственно слушал, кашлял в кулак и, наконец, выложил карты: а мы вас, Николай Петрович, на профессора осенью переведем и кафедру поручим. Вы – нам, мы – вам. Ну что, по рукам?
И Обухов вдруг увидел, какие открываются перспективы. Причем не для него персонально, а для великой науки, которая нуждалась в обновлении, в новых сюжетах, новых ученых. Обухов сидел в кабинете Сергея Михайловича, мучился выбором, так же, как и я сейчас, а Сергей Михайлович всё наседал, уламывал. И Обухов, устав бороться с самим собой, сказал да. Ведь не ради себя соглашался, а ради общего дела.
Что было потом? Инструкции Шейнину и тройка бедному мальчику, которого принесли в жертву.
– Ты закончил? – Джин Харлоу, точнее, теперь уже Света стоит передо мной в куртке со связкой ключей наготове. – Можем идти?
– Можем, – киваю я в ответ.
Конечно можем.
Часть 4
Институт
Передо мной на столе неряшливая стопка бумаг. Тут служебки на любой вкус, приказы, докладные записки, административные поручения, отчеты, уведомления. Всё в графиках, в таблицах. Это теперь смысл моей жизни. Зуев – большой молодец, выделил мне и Лугину отдельный кабинет с евроремонтом. «Чтобы никто вам, братцы мои, не мешал наслаждаться административной работой», – произнес их величество в своей обычной манере, с довольной ухмылочкой. Вот вам, братцы мои, компьютеры, принтер один на двоих, писчая бумага, скоросшиватели, дырокол, степлер, скрепки-кнопки и так далее. Никита Виссарионович тоже одобрил: слава богу, Петя, парни твои хоть делом займутся. А то, понимаешь, болтаются в институте целыми днями, дурака валяют, лекции читают.
Включаю компьютер проверить почту. Монитор оживает и, сверкнув на несколько секунд логотипом операционной системы, открывает зимний пейзаж с горбатыми сугробами. Занесенное снегом Комарово. Кажется, Оля фотографировала. Среди сугробов в беспорядке раскиданы иконки программ, папок, игрушек. Поворачиваюсь в кресле, чтобы выкинуть бумаги в корзину, слегка наклоняюсь и боковым зрением вижу свою мутную, сгорбившуюся тень в мониторе. Я теперь уже в самом деле лишь отражение самого себя, гротеск, горбатый, прижатый к земле паук. Зато я расставил сети, и все в них попались, как мухи: и Оля, и Капитонов, и Обухов. Оля пусть катится к черту, Капитонов уже наш и согласился работать с Зуевым. Остался только Обухов, которого, конечно, надо принести Зуеву на золотом подносе, свежеприготовленного с гарниром и приправами. Нет уж, этого теперь не будет. Видимо, у меня действительно слишком нежная душа.
Да, мое расследование подошло к концу, но здесь, у самой последней черты, где обычно тебя ждут с цветами и аплодисментами, всё сделалось вдруг почему-то неинтересным, пресным. Выстроенное так старательно здание стало рассыпаться. Наверное, я слишком увлекся, слишком проникся самим действием, и в итоге результат, великий разоблачающий смысл, к которому я тянулся, оказался ненужным. В голове пусто, нет ни сил, ни желаний.
Открываю рабочую почту, и сразу мне навстречу всплывает несколько поручений:
Прошу предоставить отчеты о прохождении студентами образовательной программы «Культура и искусство» педагогической практики.
Контрольный срок исполнения: 18.04.2003.
Прошу определить кандидатуру куратора первого курса студентов образовательной программы «Культура и искусство».
Контрольный срок исполнения: 19.04.2003.
Прошу заполнить форму № 4/1 в Приложении № 2 к приказу № 11075/1 от 14.03.2003.
Информацию просьба выделять в документе красным цветом!
Контрольный срок исполнения: 20.04.2003.
В случае необходимости контрольный срок исполнения поручения может быть изменен.
Будьте покойны, дорогие ведущие специалисты, начальники, замначальники. Я всё сделаю в срок: исполню, представлю, назначу, согласую. Мне вдруг приходит в голову, что истина с контрольным сроком исполнения, который может быть в случае необходимости перенесен, – нечто вроде радуги. Ты к ней приближаешься, а она все время пятится от тебя и в итоге растворяется где-то за горизонтом. Что-то вроде Царства Божия, которое, как известно, никогда не настанет, но всегда почему-то настает.
Всё, пора идти слушать американца! Я выключаю компьютер и поднимаюсь из-за стола. Надо не забыть запереть кабинет.
Спускаюсь по лестнице и по дороге вспоминаю, что бумаги по делу Обухова остались на столе. В голове паутиной вспыхивает тревога: может, вернуться? Спрятать их получше? А, плевать… Лугин все равно ничего не заметит. Они хорошо прикрыты приказами, служебными записками и распоряжениями.
Возле аудитории № 28 толпятся студенты. Чего встали, дурни? Заходите, раз уж пришли. Здороваются. В ответ молча киваю, вернее, театрально поднимаю и опускаю подбородок, как кукла. Это меня Зуев научил. Сухо и держит их на расстоянии.
Девушка в джинсах делает шаг в сторону, пропуская меня вперед. Из-за ее спины угодливо улыбается тощий Ваня Троицкий:
– Можно я к вам после лекции зайду?
Изо рта у него скверно пахнет. Жвачку бы купил, что ли. Вон Зуев жует, и всё у него в порядке – приятный мятный ветерок. Кто-то мне недавно сказал, что Ванечка наш в перерывах бегает к Никите Виссарионовичу и стучит на преподавателей, кто когда опоздал, кто что сказал недозволенное на лекции. Молодой, да ранний. И вдобавок прыткий, как паук. Зуев сказал «пригодится» и велел его устроить библиотекарем. Далеко пойдет.
– Я насчет своей статьи… – робко поясняет Троицкий и неловко поправляет лямку от рюкзака. Снова кукольно киваю, на сей раз с притворным одобрением:
– Милости просим.
Шаг, еще шаг, я задеваю чей-то острый локоть и захожу в аудиторию.
Тут уже полно народу, и в основном студенты. Все в большом оживлении: сидят, стоят, ходят, двигают стулья, рассаживаются, громко хохочут. Наверное, их величество Зуев распорядился в честь высокого гостя из США отменить все занятия.
Я замечаю себе, что аудитория № 28 не меняется, как комаровская электричка. Четыре ряда полированных столов тыквенного оттенка, неуклюжие советские стулья, на окнах – деревянные рамы, слегка покосившиеся, с оторванными ручками, и свисающие с потолка шарообразные лампы, вечно пыльные и вечно тусклые. Плохо, конечно, не по-европейски. Ничего, высокий гость переживет. Главное – чтобы все желающие разместились. Надо будет указать потом в отчете: аудитория № 28 была подготовлена в соответствии с форматом мероприятия.