Андрей Аствацатуров – Зеркала и паутина (страница 40)

О, вот и моя платиновая блондинка. В сиреневом свитере. Архивная дева подходит к моему столу и кладет передо мной три пухлые бумажные папки.

– Вот, – она развязывает верхнюю папку, пустив в дело сиреневые ногти, – здесь все данные по приему за 1984 год. Тут – всё. Сначала идет общий список документов, затем, смотрите, – протоколы экзаменов и заседаний апелляционных комиссий, а потом – сведения об абитуриентах. Всё понятно?

Улыбается, поправляет белокурые кудряшки. А прыщики ей даже идут. Интересно, а если ее позвать в ресторан – пойдет?

– Ладно, работайте. Только имейте в виду – мы в восемь закрываемся.

Уходит, покачивая бедрами. Прямо как Оля, когда она уходила от меня возле комаровского магазина. Зато Обухов теперь от меня никуда не денется. И вся их чертова компания…

Так, поехали… Охота началась. Даже немного боязно. Это как на южном пляже, если разогретый заходишь в холодную воду. Лучше всего – разбежаться и сразу, без предисловий, бухнуться головой вниз. Внутри меня снова начинает медленно натягиваться паутина. Вот список документов, похожий на расписание поездов. Что тут у нас? Бюджетных мест – всего десять, а поданных заявлений – 56. Фамилии абитуриентов, на «а», на «б», на «в», мне всё это не нужно, где-то ближе к концу – Торопыгин, Углова, Фёдорова, Чистякова… Шишмарёв! Сердце отзывается сильным победным стуком. Нашел! Владимир Иванович Шишмарёв. Я не могу поверить своей удаче. Неужели тот самый? Точно он! Так, где тут личные дела абитуриентов? Вот. Даже фотография три на четыре.

Холодно. Поднимаю взгляд. Старушки по-прежнему воркуют возле каталогов. Дед Нептун шевельнулся на своем месте, помусолил губами палец, перелистнул страницу.

Фотография крохотная, но черты лица разглядеть можно. Владимир Иванович Шишмарёв. Володя… На вид лет шестнадцать, не больше. Длинная беззащитная шея, слегка оттопыренные уши. Аккуратная, разделенная на пробор прическа. Умные большие глаза. Смотрит затравленно и при этом как будто бы с вызовом. Наверное, фотограф злобно, по-собачьи тявкнул, чтоб сидел смирно и не смел шевелиться. Что же ты с собой такое сотворил, Володя? Какой ужас! Хотя… может, оно и к лучшему? Душа не успела нагрешить, натворить мерзостей. А так бы вырос, заматерел. У нас говорят «стал мужчиной», а на самом деле, просто усвоил бы волчьи повадки. Работал бы локтями, отпихивал слабых, льстил сильным. Предавал бы любимых учителей. А этот – ушел на самом старте. Не пожелал играть в наши игры. Мне бы так…

Ладно, всё это лирика. Посмотрим личное дело. Что тут у нас? Школьный аттестат, средний балл 4,8. Стало быть, отличник. А у меня было ровно 4. Шесть троек и шесть пятерок. Что тут еще? Да тут много всего. Диплом об окончании музыкальной школы. Ух ты… А меня в пятом классе выперли. До сих пор помню, как Элеонора Сергеевна мне кричала: «Вынимать надо звуки! Вынимать! Ты же Шумана играешь, а не в таз бьешь!» А я сидел, хлопал глазами и не понимал, чего ей надо.

Так, смотрим дальше. Всероссийский конкурс детской и юношеской поэзии. Надо же, еще и стихи сочинял. Хотя чего удивляться, они все в этом возрасте сочиняют стихи. Городская олимпиада по истории. Диплом I степени. Интересно, о чем он там писал? Наверное, о Суворове. Подростки любят Суворова. Он хоть и генералиссимус, а простой, человечный, свой в доску. О, тут еще один диплом I степени. Что-о? Всесоюзная олимпиада по английскому? Как же тогда Шейнин смог?..

Надо во всем этом разобраться – посмотреть протоколы экзаменов. Развязываю вторую папку. Вроде здесь. Да, вот они, родимые протокольчики. Где тут мой Шишмарёв? Вот. Сочинение. 4 балла. Интересно, почему 4? Это ерунда. Вступительное сочинение все пишут на четыре. Я тоже написал на четыре, когда поступал. «Татьяна Ларина – милый идеал». Там может быть всё что угодно: запятую пропустил, неудачно выразился, неточно процитировал, недостаточно раскрыл тему. Есть к чему придраться… Теперь посмотрим английский. Тройка! Ничего себе! Это у победителя всесоюзной олимпиады? Вот она, работа Шейнина! Кажется, я напал на след. Чего ж ты там не знал, Володя? «Протокол вступительного испытания по иностранному языку (английский) № 84/10». Так, тему ответил без ошибок. Вот: «Дополнительные вопросы выявили, что абитуриент не владеет элементарной лексикой. Не знает английских эквивалентов слов „саженцы“, „пылесос“, „полотер“». А у Шейнина, оказывается, неплохой почерк. Ровный, аккуратный, с правильным наклоном. Всё ясно как божий день. «Саженцы»… Они на этих «саженцах» всех и ловили, кого нужно было срезать. Спроси сейчас какого-нибудь знатока-языковеда или простого препода, как по-английски «саженцы»? Так ведь наверняка не скажет. Вот подонки…

Я представил себе Шейнина в лоснящемся голубом костюме, с бабочкой. Наверное, он сидел, откинувшись на стуле, и поигрывал дорогой перьевой ручкой. От души забавлялся охотой на малыша. А это как будет по-английски? Так, понятно… А вот это? Шейнин смотрел поверх своих дымчатых очков, хищно щурился, поднимая густую левую бровь. Переведите-ка мне на английский, ангел мой, следующую фразу: «В наш колхоз завезли саженцы». Володя беспомощно молчал, кусая губы. Что ж это вы смутились? Не знаете, как по-английски «саженцы»? И всё это ласково, с гаденькой улыбкой, как у Чаплицкого из «Пиковой дамы». Ваша дама убита! Не знаете, стало быть? Прискорбно, очень прискорбно… И тут же – новая карта. А переведите-ка, ангел мой: «Джон достал пылесос и пропылесосил квартиру». Тоже не знаете? Фальшиво вздохнул и развел руками: тройка. И рад бы, ангел мой, поставить что-то повыше, да видите: не могу-с. Гнида! А мальчик вышел из аудитории и сразу всё понял. Проходной балл обычно 19. У него 4 за сочинение и 3 – за английский. Уже не догнать. И всё же… Разве это повод себя убивать? Зачем же сразу головой вниз, в омут смерти?

Надо подумать о чем-нибудь приятном, остудить мозг. Поднимаю голову от бумаг и оглядываю зал. Бордовые шторы нежно шевелятся. Дед Нептун задумался над своими бумагами и простодушно посасывает ручку. Рядом с ним на столе я замечаю большую пузатую лупу. Старушки уже покинули свой пост и расселись по углам. Достаю телефон. Он у меня на беззвучном режиме – в архиве надо соблюдать тишину. Вижу пропущенный звонок от Зуева. Видимо, их величеству скучно без компании смотреть стриптиз. Ничего, перебьется. Обратно придется идти через темный дворик мимо этих собак. А вдруг они накинутся, чего доброго? Лечись потом от бешенства…

Интересно, а в чем был смысл заваливать этого мальчика? Кому он мог перейти дорогу? Ради кого его принесли в жертву? Снова лезу в бумаги. Нахожу список поступивших на отделение истории культуры. Десять человек. Ну, положим, пятеро парней сразу из армии. Вот они, красавцы. Этих автоматически принимали с любыми оценками. Минус пять. Допустим, еще двое-трое – из тех, кого готовила эта сицилийская мафия. Но ведь всегда для тех, кто с улицы, оставалась какая-то лазейка, одно-два свободных места. Что же вышло на этот раз? Видно, поступал кто-то очень важный и остальных, особо умных, решили, как они говорили тогда, «попридержать». Пробегаю глазами список поступивших. Вдруг какая-то зацепка? Есть! От радости я чуть не вскрикиваю и тут же чувствую резкий укол совести. Тут труп, разбившееся об асфальт молодое тело, а я готов лопнуть от радости. Ирина Сергеевна Фёдорова. Ну конечно же! Кто же еще? Как же я сразу-то… Дочь тогдашнего декана. Закончила наш факультет в конце восьмидесятых, теперь сидит в каком-то из деканатов, бумажки рассылает. Вот кто поступал в тот год и для кого расчищали место! А Обухов дал приказ всех остальных придерживать и резать: «Взял я барана с овцой и над самою ямой зарезал».

Как они уломали Обухова? Что посулили? Что он мог получить взамен? Нужно срочно посмотреть его личное дело. «Ты что думаешь: они там в своем любимом Совке карьерки свои делали чистыми ручками?» – сказал мне тогда Зуев. Ну вот и проверим. Только надо получить личное дело Обухова, а это, кажется, проблема.

– Личные дела профессорско-преподавательского состава, – платиновая блондинка встряхивает кудряшками, – мы выдаем только родственникам. Вы родственник?

В ее каземате как будто стало светлее, хотя за окном серый день уже постепенно начал перетекать в сумерки.

– Нет, – я лучезарно улыбаюсь. – Гораздо лучше. Я – верный и преданный ученик! Мы к его юбилею готовимся, и нужно кое-что посмотреть. Хотя бы одним глазом.

Мотает головой. На мгновение меня охватывает тревога. А если откажет? Тогда всё насмарку, вся охота, всё расследование. И вдобавок будущий роман разлетится в клочья. Хотя, может, оно и к лучшему? Обухов останется прежним, младенчески чистым. И вся эта грязь благополучно смоется.

– Ладно, – кивает. – Одну минуту.

Исчезает за дверью. Значит, не смоется.

Стою разглядываю по второму разу карту Сицилии, похожую на паутину, и латинскую фразу. Всё на прежнем месте. Только дельфинчики с задранными хвостами сместились на край стола, словно изготовились прыгнуть вниз. Проходит пять томительных минут, и блондинка в сиреневом джемпере снова является.

– Вот, смотрите, – она кладет на мой стол тощую стопку, нагибается и начинает переворачивать страницы. – Тут автобиография, видите? А здесь приказы о присвоении званий и о назначениях.