Андрей Аствацатуров – Зеркала и паутина (страница 34)

– А вы подумайте о другом, – Зуев хитро сощурился. – Вот вы, положим, консерватор, эрудит, а мы – безалаберные интеллектуалы, так ведь, Кирюша?

«Кирюша» в ответ нетерпеливо дернул плечами – ему хотелось поскорее уйти.

– Так вот, – насмешливо сказал Зуев, – как же вы нам доверите юные души калечить?

Обухов холодно взглянул на него:

– Лично я вам ничего подобного не доверял…

– Неважно, вы или кто другой, – Зуев сел прямо и продолжил тем же насмешливым тоном: – Но ведь можно существовать в одном пространстве, так ведь? И даже, вы не поверите, в одном пространстве враждовать. Как вам такая идея? Враждовать! Вот вы, Николай Петрович, хотите, чтоб нас не было, чтоб мы исчезли. А мы – наоборот. Мы всей душой хотим, чтобы вы были, здравствовали и даже чтобы враждовали с нами. Наши корабли, конечно, стоят в разных гаванях, но давайте поддержим, давайте одухотворим нашу вражду. Вы будете делать свое дело, а мы – свое. Вы сможете нам противодействовать, сопротивляться, доносить до студентов свою правду. Будете у нас, так сказать, интеллектуальным диссидентом.

Обухов с безразличием на лице покачал головой.

– А! – весело погрозил ему пальцем Зуев. – Значит, боитесь? Чувствуете, что проиграете?

– Нет, – пожал плечами Обухов. – Не вижу смысла. У черта нельзя выиграть, тем более играя по его правилам.

Зуев засмеялся. Взял со стола одну из нетронутых стопок, встал с кресла и подошел к Обухову почти вплотную.

– Значит, честной борьбы вы не желаете? – он поставил стопку на обеденный стол так, словно это была шахматная фигура. – А почему, хотелось бы узнать?

Обухов молчал. Зуев постучал по столу указательным пальцем.

– А я вам скажу почему. Вы, Николай Петрович, душевного покоя желаете, так ведь? Причем только для одного себя. На самом деле, душевный покой – это просто или лень, или старость, которые ваше тщеславие вырядило в моральные одежды.

– Прошу прощения? – поднял брови Обухов. Его дряблые щеки стали наливаться краской.

– А вы ведь не старый и не ленивый, – вкрадчиво продолжил Зуев, – чтобы отказываться от борьбы, от великой жизни. И в конце концов, вы забываете о главном чувстве – о смирении…

– При чем здесь смирение? – нетерпеливо перебил его Обухов.

– Ну, как… – с таинственным видом улыбнулся Зуев. – Вы ведь на лекциях учите, что человеческих смыслов нет, так ведь? Стало быть, и ваши личные смыслы тоже увечны, не до конца правильны? Или мы вас всё это время неправильно понимали?

Зуев взял паузу и провел ладонью по лбу.

– А теперь представьте, что вас окружают не восторженные идиоты, к которым вы привыкли, которые повторяют за вами, как попугаи, а совсем другие. Те, кто по-другому мыслят, те, кто будут постоянно напоминать вам, что вы правы, но не на все, так сказать, сто. Чтобы вы не загордились, не застыли в ваших земных заблуждениях. Вот вам и смирение. Разве я не прав, Кирюша?

«Кирюше» хотелось воды. В комнате стояла духота. Видимо, батареи работали на полную мощность. Обухов посмотрел на Зуева с сочувствием:

– Сильный ход. Я от вас, честно говоря, даже не ожидал. Вот только, знаете… стиля немного не хватает.

Зуев продолжал улыбаться, но как-то вполсилы и криво. Было видно, что он уже теряет терпение.

– Ну хорошо… Раз стиля не хватает, давайте к делу.

– Может быть, все-таки в другой раз?

– Ну уж нет, Николай Петрович, – кривая полуулыбка исчезла с его лица. – Другого раза у нас не будет.

– Что вы говорите… Какое несчастье…

– Именно так, – Зуев сделал шаг и снова сел в кресло. – Вы ведь присутствовали на последнем ректорском совещании?

Он испытующе посмотрел на Обухова. Тот промолчал. Зуев, не дождавшись ответа, продолжил:

– И вы помните, о чем там говорили? Нет? Так я вам напомню. А говорили они о том, что перспективы у вашего факультета не самые завидные. Ставки будут урезать, места сокращать, аспирантуру, может быть, вообще отменят. Плохо ваше дело, Николай Петрович. А у нашей программы всё наоборот. Вы же сами слышали. Новые ставки, увеличение мест для студентов, два крупных гранта, один от американцев, другой от министерства. Николай Петрович, прошу вас в последний раз – поддержите нашу программу. А мы уж в долгу не останемся, правда, Кирюша? Поддержим материально нашего учителя, верно? И потом – у нас намечаются замечательные командировки. Съездите в Нью-Йорк, в Лондон, отдохнете как следует, пройдетесь по музеям. Что толку…

– Так! – Обухов резко выпрямился, опустил руки по швам, как солдат, и сжал кулаки так сильно, что хрустнули суставы. Лицо его побагровело, губы затряслись. – Уходите оба! Слышите?! Немедленно! И коньяк свой забирайте!

Я невольно вздрогнул. Таким я учителя видел впервые. Прежде он никогда не выходил из себя. Мы спускались с Зуевым по лестнице, и я вспоминал, что Обухов всегда был с нами терпелив и спокоен. Всегда. Даже когда всё летело к чертям в наших головах, он умел найти нужные слова, сильные и точные, обволакивающие смутившийся ум степным спокойствием. Банальная мысль, что тебя хотят купить, могла взбесить кого угодно, но только не его. Он должен был, по моим понятиям, просто расхохотаться Зуеву в лицо. Но он вспыхнул, как шарик от пинг-понга, и это показалось мне очень странным.

В машине Зуев бросил портфель на заднее сиденье, снял куртку, затем пиджак и остался в одной рубашке. Я предпочел не раздеваться – в салоне было прохладно.

– Знаешь, твой Обухов, – начал он, – либо дурак, либо последняя сволочь. Таблетка нерастворимая…

Я в ответ хмыкнул. Зуев принялся крутить руль, и машина тронулась. Я подумал, какой он все-таки смелый. Выпил коньяка и сел за руль как ни в чем не бывало. Мы выехали на проспект Науки, и я сразу почувствовал, как пространство вокруг меня расправило мышцы, выросло во все стороны, сменило настроение. Загудел транспорт, засверкали огни реклам и вывесок. Заснеженные улицы сделались необыкновенно широкими, открыв взгляду современные кирпичные дома, оттеснившие куда-то вглубь советские постройки.

– Слушай, братец мой, – мягко начал Зуев. – Как бы нам к нему еще подобраться, а? Ты ведь его хорошо знаешь?

– Ну, так, – после той странной вспышки гнева я уже ни в чем не был уверен.

– Может, нам тактику сменить?

– В смысле?

– Ну, пугануть его, например, а? Через Никиту нашего Виссарионыча?

– Он не испугается, – сказал я.

Возле парка машина повернула на Тихорецкий. Здесь начиналась кирпичная застройка эпохи Брежнева, которую местные обитатели называли «кварталом еврейской бедноты».

– Как же нам к нему подобраться? – размышлял вслух Зуев. – Может, это… бабу ему подложить? А мы потом…

– Ты вообще в своем уме?

Он громко засмеялся:

– Да, прости, братец, у меня после этих разговоров совсем голова не соображает. Несу что попало. Короче, резюмирую – тебе подвалила работенка.

– Какая?

– Да вот этот Обухов. Разузнай про него всё как следует.

– Зачем? – удивился я.

– А затем. Помнишь, он нам сказал, грешный я, мол? Значит, грехи имеются, понимаешь? Ну, или грешки.

– Это фигура речи, шеф. Нет у него никаких грехов, – сказал я. И добавил с издевкой: – Он у нас святой.

Зуев крутанул руль, и мы обогнали троллейбус. Слева я увидел крошечную станцию метро с выступающим над входом козырьком. Затем из темноты на нас вылезло огромное здание Политехнического института.

– Грехи всегда есть, – спокойно заметил Зуев. Теперь мы ехали вдоль темного Политехнического парка. – Особенно у святых. Уясни это себе. Они сами всех так учили, мол, человек зачат в грехе, в мерзости. И это правда. У каждого за душонкой, братец мой, есть что-то грязное, история какая-нибудь некрасивая, неуплаченные алименты, еще что-нибудь. Ты что думаешь: они там в своем любимом Совке карьерки свои делали чистыми ручками? Короче, поразузнай. Чтобы было потом чем с ним торговаться.

– Ты куда сейчас едешь? – перебил я Зуева.

Мне хотелось поскорее от него отделаться. Завтра, подумалось мне, навалятся новые дела, и он обо всем забудет. Мы уже огибали площадь Мужества.

– Я еду в центр, – сказал Зуев. – Где тебя высадить?

– У «Лесной».

– Ладно.

Мы в молчании проехали улицу Карбышева, потом свернули налево.

– Все наши дела пока подождут, – сказал Зуев, когда машина нырнула под железнодорожный мост. – Я тебе поручаю Обухова.

– Почему мне, почему не Троекурову?

– Потому что я доверяю тебе, а не Троекурову, понял?

Я замолчал. Почувствовал, что Зуев вцепился в меня как паук и выпутаться из его паутины теперь будет трудно. Нужно было согласиться, хотя бы для вида. Когда мы подъезжали к метро, я сказал, что попробую.

– Попробуй, – улыбнулся он. – А я, братец мой, попробую тебя сделать доцентом и организовать тебе стажировочку в Америку. Кстати, по поводу Троекурова, если интересно… Он бегает с доносами на тебя. Так что будь с ним поосторожнее.

«Всё понятно, – подумал я. – С доносами бегает. Троекуров. Трояк, бывший одноклассник, с которым мы вместе разрисовывали стенд».

У «Лесной» Зуев припарковался. Мы попрощались, и я вылез из машины. Подождал, пока он уедет, немного покрутился у ларьков и пошел к метро. Настроение заметно улучшилось. Должность, стажировка – всё это нужно было как следует обдумать, ведь дело, которое поручил Зуев, предстало передо мной в совершенно новом свете.