Андрей Аствацатуров – Зеркала и паутина (страница 33)
– Ты, главное, не нервничай! – наставлял меня Зуев. – Сиди и молчи! Говорить буду я.
На площадке четвертого этажа свет не горел, видимо, выкрутили лампочку. Я пошарил рукой в потемках, нащупал звонок, нажал кнопку. Дверь отворилась, выпустив желтый клин света. На пороге стоял Николай Петрович. В джинсах и голубой рубашке с двумя лентами подтяжек. Я неуверенно поздоровался.
– Боже мой! Какие гости! – его длинные руки взлетели вверх, как крылья, но тут же замерли и упали – из-за моей спины выступил Зуев с портфелем наперевес. – Ах вот оно что…
Николай Петрович как будто бы весь подобрался и встал по стойке смирно, вытянул руки по швам. Я знал эту его манеру. Он почему-то всегда так делал, когда бывал чем-то недоволен.
– Добрый вечер, дорогой Николай Петрович! – произнес Зуев, непринужденно улыбаясь.
Лицо Обухова оставалось неподвижным и напоминало циферблат с остановившимися стрелками.
– Что же вы не здороваетесь? – ласково спросил Зуев. – Не узнали?
– Нет, почему же… – с ледяной учтивостью ответил Николай Петрович. – Я вас, Пётр Степанович, очень хорошо узнал.
Я смущенно посмотрел на Зуева и пожал плечами, мол, ты же сам этого хотел, вот, пожалуйста.
– Вам обоим что-то от меня нужно? – вежливо осведомился Николай Петрович. Его мешковатые щеки едва заметно дернулись.
– Пока не знаю, – Зуев весело сощурился и пригладил на голове колючий ежик. Он казался совершенно спокойным и смотрел на Николая Петровича как на добычу. – Можно войти?
Не дожидаясь приглашения, Зуев шагнул мимо Николая Петровича прямо в прихожую, поставил портфель на пол и начал перед зеркалом стягивать с себя куртку.
– Не знаю, – повторил он. – Жизнь непредсказуема, а Бог абсурден. Так, Николай Петрович, или не так?
Сняв куртку, Зуев пристроил ее на крючок рядом с зеркалом. Николай Петрович наблюдал за ним с брезгливым удивлением.
– Ты тоже раздевайся, – велел мне Зуев.
Я вопросительно взглянул на Николая Петровича. Тот сухо кивнул.
– Тапки дадите? – спросил Зуев. Он стоял на полу в костюме и одних носках. – Или мы так?
Николай Петрович ему не ответил.
– Ладно, обойдемся, – усмехнулся Зуев и, подхватив портфель, двинулся по коридору туда, откуда шел свет, в гостиную.
Николай Петрович цокнул языком и, качнув головой, последовал за ним. Я снял с себя пуховик, как мне велели, повесил его поверх куртки Зуева и поплелся в гостиную. Когда я туда вошел, Зуев уже удобно устроился в кресле возле журнального столика. Второе кресло рядом пустовало. Я хорошо помнил эту гостиную. За год здесь ничего не поменялось. Тяжелые бежевые шторы, вдоль стен – битком набитые книгами стеллажи, а посреди – большой обеденный стол, заваленный бумагами. Здесь всё по-прежнему казалось ветхим, чересчур советским, даже люстра, похожая на белого паука, которую Николай Петрович купил в начале девяностых.
– Садитесь, Николай Петрович, – Зуев гостеприимно похлопал ладонью по спинке свободного кресла. – Разговор будет долгим.
Но Николай Петрович не сел. Он отошел в центр комнаты, повернулся, осторожно опустился на угол стола и сгорбился, как шахматный конь. Я не знал, куда деться, и, скрестив на груди руки, прислонился к дверному косяку.
– Давайте для начала все втроем выпьем, – Зуев полез в портфель и извлек оттуда небольшую бутылку коньяка. – А Кирилл принесет нам стопки. Вон я вижу в серванте.
Ход был явно неудачным. Но, зная Зуева, я догадывался, что у него есть в запасе другие. Видимо, он только разминался.
– Кирюша, – тихо произнес Николай Петрович, – я и не знал, что ты теперь, оказывается, выполняешь обязанности слуги.
В голове полыхнуло бешенством. Мне захотелось врезать Обухову по физиономии. От души. Зуев засмеялся. Мне захотелось врезать и ему.
– Чепуха, Николай Петрович! – Зуев поднялся с кресла, подошел к серванту и открыл дверцу. – Мы ведь свободные люди. Иногда Кирилл наливает мне коньяк, иногда – я ему.
Зуев аккуратно зацепил пальцами три крошечные стопки, вернулся, расставил их перед собой на столике и разлил коньяк.
Бешенство, захватившее меня, немного угомонилось. Видимо, вовремя подействовал тетрациклический антидепрессант, выписанный Станиславом Георгиевичем.
– Николай Петрович! – ласково позвал Зуев, опускаясь в кресло. – Между нами не должно быть никаких неясностей.
– А между нами, мой дорогой, по-моему, и так всё ясно. – Николай Петрович поскоблил пальцем бровь. – Предельно ясно.
– Не вполне. Я читал письмо против нашей программы. Оно подписано вами и другими, так сказать, товарищами…
– А вы что, всех, так сказать, подписантов посещаете? – вежливо осведомился Николай Петрович. – Да еще с эскортом?
Я снова почувствовал внутри бешенство и дернулся, но решил промолчать. Подумал, ничего, мы еще с тобой поквитаемся, старая сволочь.
– Нет, – беспечно сказал Зуев. – Не всех… И знаете почему?
Обухов молчал. Зуев деловито опрокинул в рот стопку и вернул ее на стол.
– Потому что я вас уважаю, Николай Петрович. И зря вы морщитесь. Вы нужны нам, уясните это себе. С вашими знаниями, с вашим опытом, умением увлечь за собой людей. У нас ведь, понимаете, закрытая вечеринка, и мы кого попало к себе не приглашаем. Кирюша, ты коньяк будешь?
«Кирюше» пить совершенно не хотелось, и он сделал рукой отрицательный жест, будто отогнал от лица комара: спасибо, не надо.
– Ближе к делу, – попросил Обухов.
– К делу так к делу. Николай Петрович, академизм, который вы защищаете в вашем письме и которому вы учите, это, на самом деле, прекрасно. Тут, так сказать, наш главный фундамент. – Зуев снова налил себе коньяка и вальяжно откинулся в кресле. – Но ведь в фундаменте не живут, не так ли? Живут в доме.
Зуев на секунду умолк, полез в правый карман пиджака и достал сигареты. За окном залаяла собака. Тут же раздался злой окрик, по-видимому, хозяина, но собака залаяла еще громче.
– У вас курят?
– Нет, у нас не курят, – Обухов раздельно и твердо произнес каждое слово.
– И правильно делают! – Зуев качнул головой и улыбнулся. – В доме должен быть свежий воздух. И я, Николай Петрович, хочу построить дом, в котором воздух был бы не затхлым, а свежим.
Обухов поморщился.
– Представляю себе, что это будет за дом…
– Ну, зачем же так сразу, Николай Петрович? – вытянул губы Зуев. – Берите коньяк. Хороший будет дом. Советское образование, о котором вы с таким восторгом пишете, было прекрасным, кто ж спорит? Но оно скорее подходило нам в тридцатые, сороковые, даже пятидесятые годы и с тех пор не обновлялось. А время между тем идет, и теперь нас с вами со всех сторон окружает мир, прекрасный, богатый, удивительный. Давайте вместе откроем ему двери.
– Образование, дорогой Пётр Степанович, это не проходной двор.
Ишь, как выкрутил, старый лис, подумал я.
Зуев задорно щелкнул пальцами по бутылке.
– Проходной двор, значит… Слишком уж вы. По моему разумению, образование должно помогать человеку делать выбор, а не вбивать в его голову знания. Тем более слегка устаревшие.
– О каком выборе вы говорите? – пожал плечами Обухов. – Какой выбор может сделать человек без знаний, полный невежда?
– Почему без знаний? Если к нам придете вы, с вашими талантами, никаких человеков без знаний у нас не будет. Наоборот, будут знающие, толковые ребята. Вы и дадите им знания, а мы, со своей стороны, поможем сделать выбор. Время другое, поймите. Вот, к примеру, Кирилл, да? Он пошел по вашим стопам. А остальным куда прикажете?
Обухов молчал. Я подумал: чего шеф перед ним унижается? Давно пора встать и уйти.
– Вот! – удовлетворившись молчанием Обухова, произнес Зуев. – Потому-то и нужна специальная программа адаптации. А без нее в наше торопливое время вы очень скоро растеряете всех ваших учеников.
Обухов усмехнулся:
– Не так скоро, дорогой Пётр Степанович, как вам желается.
– Давайте всерьез, – в ласковых интонациях Зуева появилась привычная твердость. – Тридцать лет вы сидели в вашем генеральском кресле, подбирали учеников по вкусу, руководили, назначали, кого майором, кого лейтенантом. И каждый раз с новым учеником вы удесятеряли свои силы, прибавляя к себе нули: зануд, начетчиков, бездарей. Вы стояли за кафедрой, вещали. Вам хлопали, вас любили, восторженные дуры приносили вам кофе.
– Я попросил бы вас…
– Бросьте, Николай Петрович! – Зуев хлопнул ладонью по подлокотнику. – Просто поддержите нас. Поддержите словом и участием. А мы уж, поверьте, в долгу не останемся. Понимаете, не мы с вами раздали эти карты, так ведь? Но играть ими все равно придется нам. Хотите вы этого или нет.
– Знаете что, господин игрок? Давайте-ка я, грешный, буду как-нибудь по старинке…
– Значит, все-таки грешный? – оживился Зуев. Глаза его загорелись. – Вот, дорогой Николай Петрович, вы во всем и сознались!
Обухов отвернулся и шумно выдохнул.
– Сознались, сознались, – насмешливо поддразнил Зуев. – Значит, вы все-таки не Господь Бог? И вполне можете заблуждаться? Так давайте и проверим, кто из нас прав: вы или мы.
Обухов еще раз вздохнул и посмотрел на часы. Зуев сделал вид, что этого не заметил. Он поднял бутылку коньяка за горлышко, повертел ее в руках и поставил на место.