Андрей Аствацатуров – Зеркала и паутина (страница 32)

Выхожу на воздух. Тугая дверь одобрительно хлопает за спиной, будто провожает со сцены или аплодирует моей почетной миссии. Иду вдоль здания, заворачиваю за угол. Нева теперь у меня за спиной. Шумит, клокочет, привычно катит свои горбатые волны в сторону залива. А перед глазами – Марсово поле, еще не вполне оттаявшее после зимы. С Вечным огнем посредине, вечными кустами сирени и вечным вороньим гоготом. Этот ритм и эту монохромность пейзажа нарушают разноцветные суетливые автомобили. Они маневрируют, дергаются, спорят друг с другом, кто первее проскочит к мосту. О, и милиция тут как тут! Видно, почуяла транспортный непорядок. Сигналка на крыше милицейской машины хищно подмигивает то красным, то синим. Истеричная сирена рвет сырой воздух.

Все вокруг друг с другом воюют, как у Киплинга в джунглях, все приносят жертвы безучастным богам, все ловят друг друга. Кто ловит рыбу на реке, кто – человеков. Так уж мы устроены. Апостолы сперва ловили рыбу, потом – человеков. У милиционеров – всё наоборот. Сейчас они ловят человеков, потом, на пенсии, будут ловить рыбу. Или охотиться.

С рекламного щита на той стороне улицы пялится краснорожий бугай в камуфляже. В руках чернеет бинокль, за спину перекинута винтовка. Позади – снежные горы. Очень высокие и романтичные. Этот уж точно не даст промаху, если представится случай. Вскинет винтовку и с чистой совестью отправит на тот свет птицу. Главное, получить разрешение и оплатить государственную пошлину.

Я сейчас тоже вышел на охоту, и даже разрешение имеется – от самого Никиты Виссарионовича. Иду вдоль Лебяжьей канавки между аккуратно расставленными деревьями, бледными, как сигаретный пепел, и карликовой чугунной оградкой. В ушах гремит транспорт. За мной плетется неопрятный старик, как облезлый собачий хвост. И выбора, кажется, нет. Кольридж своему старому мореходу тоже не предоставил выбора. Швырнул прямо в пучину ада, в колонию призраков и уселся за письменный стол, потирая толстые потные ручки. В перерывах, говорят, бегал в аптеку за своим утешительным зельем. Возле урны на подходе к Инженерному замку делаю остановку, чтобы последний раз затянуться и выбросить окурок.

Марсово поле… Сейчас оно черно-белое, как советское кино моего детства. Там и сям еще стоят дряхлые сугробы, но видно, что они уже зарастают грязью, разъедаются, сходят на нет. Кое-где черными пятнами уже показалась земля, и снежная пена напоминает порванное, давно нестиранное одеяло.

Где-то там, в центре, – Вечный огонь. Сейчас весна, нашептывает мне ветер, старый мир вот-вот навсегда уйдет, потребовав напоследок себе жертву. Вслед ему явится новый, и выбора не будет. Сартр говорил, что выбор дается лишь однажды. А если ты его не сделал и не сделался сам собой, не взвалил себе на плечи, как атлант, то другого шанса не предложат. Обухов как-то рассказывал нам на лекции, что Сартр приходил сюда, к этому жертвенному огню. С цветами и возвышенным настроением. Стоял на каменной плите напротив огня, почтительно склонив голову. Какой-то мальчик, ангелочек лет шести, подбежал и начал швыряться в огонь камнями. Сартр очнулся, кинулся к ангелочку, вцепился костлявыми пальцами ему в ухо и принялся таскать его туда-сюда. Со всех сторон сбежались, заахали, запричитали, ангелочка оттащили, но Сартр потом еще долго не мог угомониться. Топал ногами, выпучивал свои жабьи глаза, выкрикивал угрозы. Видимо, воображал себя в Париже, на баррикадах. Все вокруг только пожимали плечами – какой-то сумасшедший иностранец.

– Мужчина!

Останавливаюсь. Передо мной парочка – он и она. Два разнополых туловища с детскими упитанными лицами.

Ненавижу, когда вот так бесцеремонно выдергивают наружу из снов, ощущений, воспоминаний. Особенно когда у тебя великий день и ты делаешь великий выбор. Люди как вши. Они со своими вопросами и мнениями забираются под кожу, заставляя тебя непрерывно чесаться, словно ты не человек вовсе, а обезьяна в зоопарке.

– Можно вас спросить?

Женщины, когда на улице случается пара, почему-то всегда берут слово первыми. Утвердительно киваю. Спросить можно.

– Ведь это Марсово поле, да?

Киваю повторно. Что-то еще?

– Мы вот тут задумались… Почему оно так странно называется – Марсово? Это в честь кого?

Они, видите ли, задумались. А я здесь при чем? Опускаю голову, как положено ученому мужу, начинаю разглядывать свои ботинки, и тут меня осеняет:

– Как «в честь кого»? В честь Карла Маркса, великого революционера.

Вижу, что озадачил. Мужчина делает движение в сторону, чтобы уйти. Мимо нас в сторону Невы с грохотом пролетает трамвай.

– А почему оно тогда Марсово, а не Марксово? – не отстает женщина.

– Как почему? – делаю удивленное лицо. – Всё же понятно. Есть такое правило в русском языке, когда согласный звук выпадает из слова. Знаете?

Молчат. Выжидающе смотрят.

– Ну, например, – начинаю я развивать свою мысль. – Мы же говорим «финлянский вокзал», правильно?

Беру паузу для пущей важности.

– Ну, вот… А пишется-то он с буквой «д» – «финляндский». То есть звук «д» выпадает. Ну, а здесь выпадает «к», и получается «марсово».

– Спасибо, – говорит женщина. – А то мы думали…

– А ты кончай уже думать! – перебивает ее мужчина. – Думать должен хряк на свинье! А ты соображать должна, чтобы с глупостями к людям не приставать! Спасибо вам!

Протягивает мне грубую ладонь. Оказывается, тут тоже своя война. Жму руку, слегка кланяюсь и отступаю к светофору. Оля бы меня за такое убила, думаю я, переходя улицу. Но, слава богу, она мне больше не хозяйка. Достаю сигареты. На мостике останавливаюсь, чтобы покурить на ходу, и вспоминаю того писателя из Белоострова. Щелкаю зажигалкой, затягиваюсь. Он тогда мне сказал на прощанье, что, если выходишь на поле брани, очень важно, чтобы дома тебя ждали и молились. Тогда есть шанс вернуться живым. Мол, там ритуальная связь с женским началом, которое сродни всеобщему… и все такое. Это неправда, твердо говорю я себе. Чистая ложь. Если уже туда вышел и стал нулем, прибавленным к какой-то боевой единице, то всё для тебя сразу растворится, исчезнет, и родной дом, и женщина. Ничего не останется в душе, да и души самой уже навсегда не останется.

Мне почему-то вспоминается, что именно на этом самом месте пятнадцать лет назад я впервые встретил Зуева. Вон оттуда, из парка, где стоит цыплячьего цвета портик, я дезертировал и прибежал сюда, в его дружеские объятия. Та страна покрылась грязью и растаяла как снег, а здесь всё по-прежнему. Тот же парк, сейчас он мокрый, как бесстыжая баба, и закрыт на просушку, тот же портик, выставивший вперед античные колонны, тот же оглушительный грохот трамваев.

На парапет деловито приземляется голубь пепельного окраса. Прямо передо мной. Так близко, что я различаю накат геометрических узоров на его оперенье. Делаю резкий жест рукой, чтобы его прогнать. Но голубь почему-то не улетает. Он доверчиво садится рядом, подобрав крылья, и мне вдруг делается неловко за свой бездумный жест, за всё сказанное и вчера, и сегодня. Я понимаю, что надо догнать этих людей, извиниться, объяснить всё как следует. Потом вернуться в институт и послушать квартет, говорят, он очень хорош…

Резкий скрежет трамвая приводит меня в чувство. Нет уж… Бросаю недокуренную сигарету в канал, дезертировать нельзя, надо ехать в архив. Обухов просто так без боя не сдастся. Его невозможно соблазнить, невозможно купить, невозможно напугать. Но я найду в архиве такое, что надолго заткнет ему рот. Главное – чтобы сейчас на Невском не было пробок.

На проспекте Науки мы застряли в большой пробке и к дому, где обитал Обухов, прорвались только к семи часам. Это была обшарпанная блочная пятиэтажка с парикмахерской и библиотекой на первом этаже. Уже смеркалось, но город выглядел светлым из-за обильного снега и ярких фонарей. Пока мы пробирались через пробку, Зуев напевал за рулем, веселился, а я сидел как на иголках, понимая, что его визит будет для Обухова неприятным сюрпризом. Зуев неделю назад сказал – нужна личная встреча. Притом дома у старого осла, так что организуй. Я ответил, это невозможно, старик на порог тебя не пустит. Зуев разозлился, наорал, за что я тебе деньги плачу. Пришлось обмануть учителя и напроситься в гости под предлогом, что, мол, надо обсудить будущую статью. На самом деле, никакой статьи не было – я вез к нему Зуева для разговора. Вернее, это Зуев вез меня на своей машине.

Мы заехали в запутанный двор, утопавший в снегу, поплутали по узким дорожкам в поисках свободного места и, наконец, возле помойки припарковались. Вылезли из машины, покурили и зашагали к парадной. Я заметил, что Зуев прихватил с собой портфель. На двери рядом с панелью домофона было прикреплено объявление, шевелившее на ветру «ленточками»:

– Заснул, что ли? Давай, звони! – распорядился Зуев.

Я послушно набрал номер квартиры, и домофон в ответ тотчас же гостеприимно запиликал электронной трелью – меня ждали. Мы с Зуевым зашли внутрь и стали подниматься по тесной, плохо освещенной лестнице. Я шел впереди. Зуев – следом, как конвоир. Предстояло одолеть четыре этажа. Зеленые стены были выпачканы, и повсюду чернели надписи. Одну из них я почему-то хорошо запомнил:

Рядом кто-то неуверенной школьной рукой добавил: «ЖЁПА».