Андрей Аствацатуров – Зеркала и паутина (страница 31)

– Классический кросс, классический кросс, – повторял он восхищенно.

Я вспомнил, что у Капитонова какой-то там разряд по боксу. Он сам однажды нам рассказывал, что когда-то давно выигрывал городские соревнования.

– Сейчас милицию вызовем, – пообещала Арина. Она стояла рядом и наблюдала, как Денис приводит меня в чувство.

– Не надо никого вызывать, – попросил я и приподнялся на локте. – Слышите?

Обратно мы с Капитоновым ехали молча. Сидели позади шофера, и каждый смотрел в свое окно. Капитонов время от времени принимался всхлипывать. Меня слегка мутило. Странно болела голова, не вся, а как-то частями. Руки дрожали. В ногах была слабость. Ураган на улице утих, но зато в стекла машины хлестал сильный дождь. Небо над городом насквозь промокло и обвисло. Слева от моста стоял прилипший к набережной старинный деревянный фрегат. Его паруса в темноте казались черными.

Возле старой мечети мне в голову явились путаные злые мысли насчет Капитонова, и я, чтобы отвлечься, стал разглядывать город за окном. Город выглядел туманным, пустым, почти призрачным. Транспорта на дорогах не было. Пешеходы тоже отсутствовали. Уличные фонари поливали пустые лоснящиеся тротуары жирным яичным светом.

Такси мигом одолело острова и выехало к Черной речке. Навстречу одна за другой потекли знакомые улицы спальника, потянулись дома, похожие на тяжелые тени, – в некоторых еще светились окна. Я смотрел на мелькавшие посреди дороги обрывки белой ленты и чувствовал страшную тоску. Об Оле я почти не думал. Наконец, на Сампсониевском, возле светящихся слов «ОХОТА И РЫБАЛКА», такси остановилось.

– Приехали по первому адресу, – доложил шофер.

Я повернулся к Капитонову:

– Сам дойдешь или тебя довести?

Капитонов, не говоря ни слова, вылез из машины, хлопнул дверью и, слегка раскачиваясь, поплелся в темноту.

– Дойдет, – добродушно сказал шофер. – Здесь недалеко.

Утром позвонила Оля и сказала, что после второй пары будет меня ждать в «Квентине Дорварде». Я пребывал в унылом расположении духа, но после ее звонка развеселился. Ну еще бы! После подвигов в лабиринте мне полагалась заслуженная награда. Так, по крайней мере, я думал, когда заходил в «Квентин Дорвард».

Олю я увидел сразу. Она сидела недалеко от входа, и перед ней стояла белая пузатая чашка, ровно такая же, какую я видел вчера в руках Арины. Оля курила и задумчиво изучала что-то в телефоне.

– Привет! – сказал я бодрым голосом, пожалуй даже слишком бодрым. – Разрешите составить вам компанию?

Оля подняла на меня взгляд и улыбнулась.

– Привет…

Я поцеловал ее, точнее небрежно клюнул в розовую щеку, бросил на пол рюкзак и радостно уселся напротив. Огляделся. Народу в ресторане почти не было, и я почему-то об этом пожалел. Кругом стояла тишина, какая обычно случается в церкви после службы. Лабиринт будто забыл о вчерашнем представлении, угомонился, сник, перестал быть опасным. Жестяные рыцари мирно дремали в полумраке ниш.

Оля отложила телефон и потушила сигарету. Осторожно поправила прическу.

– Ну, как ты, милый?

«Милый!» – победно загудели у меня в голове охотничьи трубы. Где-то за кулисами, на кухне загремела посуда.

– Спасибо тебе большое… – она осторожно взяла за ручку пузатую чашку и пригубила кофе.

Я взлетел на Олимп блаженства и снова почувствовал себя героем, Тесеем или даже Ланселотом. Тут же театральным статистом явился официант Валентин, наш карточный валет. Я попросил кофе.

– Ну что, говорят, вчера совсем был ужас?

Я стал рассказывать с самого начала, стараясь не упустить ни одной эпической детали. Живописно расписал вечерний ураган, вспомнил ночную ведьму с белым костлявым лицом, официантку Арину, черные паруса деревянного фрегата. Когда я заговорил о Капитонове, она меня перебила:

– Он правда тебя ударил?

В ответ я мужественно кивнул, но все-таки решил наябедничать:

– И еще сводником обозвал.

– Господи, – она со стуком поставила чашку на блюдце. – Прости, я не знала, что так выйдет.

Мы помолчали. Официант Валентин вынырнул из полумрака, теперь уже наперевес с подносом. Поставил передо мной кофе и, слегка поклонившись, ретировался. Нужно было как-то вернуться к разговору, и я спросил, понизив голос:

– А чего вы расстались?

Оля осторожно вытянула из пачки сигарету, зажгла ее и внимательно на меня посмотрела.

– Даже не знаю, как тебе сказать… – Она затянулась, выдохнула дым и отвела взгляд. – В общем… у меня роман с Петей Зуевым.

Театральные подмостки, соорудившиеся у меня в голове, обрушились с оглушительным треском. Будто кто-то врезал молотком по черепу. Боль сжала горло, потом хлынула в легкие и свела судорогой желудок. Я взглянул на воспаленный огонек Олиной сигареты, и всё мое существо, оглушенное ее словами, жалкое, слабое, расплющенное, громко заныло.

– Как… – я судорожно сглотнул слюну. Зачем-то поднял чашку кофе, поднес ее к губам, но на полпути остановился и вернул обратно на стол.

– Милый, ну не надо… – она потянулась ко мне, видно, затем, чтобы провести рукой по моим волосам, но я отклонился в сторону и отодвинул ее руку. Она вздохнула, поставила локти на стол, подперла ладонями голову и грустно посмотрела мне в глаза.

Всё разлетелось к чертям. Всё обратилось в ничто, весь мир вокруг и мое собственное тело. Руки и ноги как будто отнялись, мозг бездействовал. Прошло несколько секунд – они показались мне вечностью, и я очнулся. Нельзя раскисать, сказал я себе, надо заново собраться, навести в голове прежний порядок. В конце концов, тут не фронт, не передовая, а всего лишь какой-то «Квентин Дорвард», ресторан, мафиозно оформленный по документам как студенческая столовая. Я снова взялся за кофе и заставил себя сделать несколько глотков.

– Понимаешь, – начала Оля. – Петя не такой, как другие.

Я в ответ коротко кивнул. Оля спрятала руки под стол.

– Ничего ты не понимаешь…

– Почему? Понимаю, – силы ко мне постепенно возвращались. – Я его хорошо знаю. Очень хорошо.

Она покачала головой и рассмеялась:

– Нет, ты его совсем не знаешь. Вы все его не знаете. В нем есть жизнь, понимаешь?

В ответ мне захотелось съязвить, но в голову, как назло, ничего остроумного не лезло. И я решил спастись позорным бегством, дезертировать. Поднялся, бросил на стол полтинник, произнес «мне пора», подхватил с пола рюкзак и поспешил к выходу.

Весь день прошел в мутной тоске. Я механически отчитал две лекции, одну про Кольриджа, другую, кажется, про Элиота, а потом ехал домой и повторял: «Сводник… Чертов сводник».

Дома я уселся смотреть телевизор. Показывали «Неуловимых мстителей». По фильму выходило, что гражданская война – это не страшно, а очень весело, эдакий детский праздник с шутками, прибаутками, игрой в догонялки и акробатическими номерами. Когда фильм перевалил за середину, раздался громкий звонок в дверь. Я вздрогнул от неожиданности, поднялся с кресла и поплелся в коридор открывать дверь. Повернул замок, даже не спросив, кто там. Мне было все равно.

На пороге стоял Капитонов. Выглядел вчерашний минотавр неважно. Опухшая физиономия, большие черные круги под глазами.

– Можно войти? – он сделал шаг вперед.

– Нет, нельзя, – сказал я.

Капитонов замялся, неловко убрал ногу и зачем-то показал мне свой рюкзак:

– Вот… Пришел извиниться.

– Извиняйся.

– Извини… – произнес он неуверенно.

– У тебя всё?

Он молча расстегнул рюкзак и вытащил бутылку коньяка. Я взял у него одной рукой бутылку, а другой – с силой вытолкнул его за порог и захлопнул дверь. Вернулся со своей добычей в комнату. Фильм про «неуловимых», видимо, прервался, и теперь по телевизору шла реклама. Три голоногих нимфы в снегурочьих полушубках голубого цвета рекламировали жвачку. Они посылали воздушные поцелуи, призывали ощутить ледяную свежесть и при этом извивались, как пиявки. Сверху на них падали белые хлопья нафталина, изображавшие снег. Капитонов снова позвонил, сначала в дверь, потом на мобильник, но я не реагировал. Через две минуты снова включились «Неуловимые». Они куда-то скакали на лошадях под взбесившуюся музыку. Я почувствовал, что больше не могу на них смотреть, и ушел на кухню, захватив с собой коньяк и сигареты. Там я долго курил, плющил в пепельнице окурки один за другим и глядел в окно, в бессмысленный серый день.

В конце концов, чего я хотел? Я сам познакомил Олю с Зуевым, сам отдал ее ему. Он был моим начальником, без пяти минут деканом, и мне тогда очень хотелось перед ним выслужиться.

За окном на улице всё шло своим чередом. Жизнь продолжалась. Медленно тащились по своим маршрутам трамваи. Гонялись друг за другом наперегонки легковые машины. У мигающих светофоров томились пешеходы. Прямо под моим окном на тротуаре возле люка грелась стая жирных голубей. Мимо нее в сторону стадиона промчались четыре лохматых псины. Видимо, где-то назначалась свадьба и они опаздывали.

Я проводил глазами этот квартет и вдруг увидел себя торчащим в верхнем окне девятиэтажного дома – нелепое, сгорбленное очковое существо, влекомое тщеславием и навсегда посрамленное.

На входной двери института аляповатая афиша: «Студенческий квартет народных инструментов». Останавливаюсь, чтобы полюбопытствовать. Вчера эти народные инструменты в полном составе явились ко мне на зачет закрывать допсессию. Хмурый парень в цветущих прыщах – видимо, главный у них – отвечал Киплинга. Слова ловко выплетались, словно нитки из паучьей задницы. Когда он сказал, что Киплинг воспевал английскую канализацию, я от неожиданности заржал как дурак. Не смог сдержаться. Он обиделся, поджал губы. Я деликатно осведомился, отчего же именно канализацию? Да, подтвердил народный инструмент, именно канализацию – у англичан ведь всегда всё самое лучшее. Я взял театральную паузу, испытующе поглядел на него, а потом сказал, что в чужом конспекте, откуда он списывал, стояло слово «колонизация». Но «зачет» все равно поставил. Остальному квартету тоже поставил, уже автоматом. Они обрадовались, пригласили на концерт. Но сегодня мне не до концертов. Есть дела поважнее.