Андрей Аствацатуров – Зеркала и паутина (страница 29)
– И салат столичный, – эхом отзывается Валентин и записывает себе в блокнот. – Заказ принят. Всё будет готово в течение десяти минут.
Валя-валет… вышколенный с ног до головы, совсем как я. Стоит и не уходит. Чего тебе еще надо, валет?
– Валентин, скажите, я что-то давно Арину не видел. Она у нас еще работает?
«У нас еще работает». Произношу «у нас», словно «Квентин Дорвард» – мой личный ресторан.
– Нет, она два месяца назад вышла замуж и уволилась.
Доложил четко, будто электронный голос сообщил об изменении в расписании поездов.
За кого? За своего Дениса? Нет, не за него…
Всё, кажется, я исчерпал наши коммуникативные возможности. А валет всё еще тут как тут.
– Карта наша есть?
Ах, вот оно что!
– Да, сейчас. – Лезу в рюкзак, достаю кошелек, выуживаю карту и протягиваю ее валету.
– Вот, пожалуйста.
В левом верхнем углу приблизительными карандашными штрихами набросан за́мок. Валет забирает карту и уходит. Зуев мне однажды рассказал, что этот «Квентин Дорвард» значится в официальных документах как студенческая столовая. Ловко, никакой аренды, стопроцентная прибыль. Мне почему-то делается стыдно оттого, что я очень плохо помню этот роман, высланный прогрессивными читателями в детскую. Там вроде бы сначала изысканной паутиной плетутся интриги, а в самом конце стрелок, валет из королевской колоды, преподносит их светлости герцогу голову его врага и получает в награду прекрасную даму. История всегда возвращается. Но в моем случае ужасно глупо: голову врага я пока не принес своему герцогу, зато прекрасную даму уже потерял. И, кажется, навсегда, безо всякой надежды.
– Ваш салат, ваши приборы и ваше кофе! – официант Валентин переставляет с подноса, который он держит на весу, сначала пузатую белую чашку, затем тарелку салата и, наконец, кладет передо мной вилку с ножом.
– Ваш, – поправляю я его.
– Простите?
– Вы же не Набоков, – говорю. – Это только у него кофе среднего рода.
Валентин пожимает плечами. Нет, не Набоков.
Я сейчас сам среднего рода. Лезу в раскрытый рюкзак, достаю упаковку тетрациклического антидепрессанта, прописанного Станиславом Георгиевичем. Выламываю с мягким хрустом таблетку из пластика и запиваю горьким кофе.
А может, послать их величество к черту и никуда не ехать? Ни в какой архив? Сказать, что там был, что никакого компромата на Обухова не нашел, что Обухов безгрешен, как новорожденный младенец. И вообще… почему я должен всем этим заниматься? Почему не Троекуров?
«Потому, что я доверяю тебе, а не Троекурову», – сказал мне тогда Зуев.
Он, видите ли, мне доверяет! Врать-то не надо. Я для тебя просто пешка, стрелок, хорошо исполняющий свои обязанности. Вот возьму и не поеду в архив… Что тогда?
Я начинаю ковыряться вилкой в рыхлом салате. Говорят, сюда кладут дешевый майонез. Ничего, мой желудок родом из СССР, и дешевый майонез для него не проблема. Справится… И я тоже справлюсь. Отступать нельзя. Надо докопаться до истины, разобраться, что там двадцать лет назад натворил Обухов. Ведь это такой шанс сунуть палку в их безмятежное гнездо, свести с ним счеты. Сейчас доем салат, выйду из института и – на троллейбус до Васильевского. Можно даже Зуеву ничего не докладывать – просто посмотреть, как вытянутся их физиономии. Особенно Капитонова. Покоритель Тавриды, минотавр, боксер-профи ринга! Обвожу глазами пустынный лабиринт «Квентина Дорварда» и вздрагиваю от неприятного воспоминания.
Оля позвонила в двенадцатом часу. Раздевшись на ночь, я лежал под одеялом и, чтобы поскорее заснуть, читал балладу о старом мореходе. Выбор чтения оказался удачным: «мореход» понемногу начал меня усыплять. Монотонно выпевались английские слова, сливаясь в мутный трудноразличимый шум; являлись одна за другой неясные аллегории смерти и личного ада, навевая дремоту; прилетали и улетали дикие, странные призраки. Они, видимо, пугали трепетную душу морехода, забравшего невинную пернатую жизнь, но меня оставляли совершенно безучастным, глухим к добру и недобру. Я зевал, клевал носом, иногда пытался филологически сосредоточиться, но чувствовал, что меня всё больше забирает сон. И вдруг – телефонный звонок. Словно дикая птица вскрикнула над ухом. Я вздрогнул и очнулся.
– Слушай, помоги, пожалуйста! – Олин голос в трубке звучал взволнованно. – Я прямо не знаю, что делать…
Сон как рукой сняло. Выходило, что я еще не отыгранная карта, что стрелок его величества по-прежнему нужен своей даме. Отбросил книгу, сел на кровати.
– Понимаешь… надо что-то делать… он уже третий час торчит в «Квентин Дорварде» и пьянствует. Да еще ко всем задирается… Мне этот, наш официант Валентин уже два раза…
Речь ее была совершенно бессвязной. Я сказал Оле: успокойся, спросил, кто сидит и что вообще случилось.
– Да Мишка мой, кто же еще? Ну, короче, ты понял… Капитонов. Я его… ну… короче, – она путалась в словах. – Короче, я… ну, в общем, мы расстались, понимаешь? И он сейчас там, в «Квентин Дорварде», слышишь меня? Напился мне назло и буянит. А Валентин, этот болван, сказал: не заберете отсюда своего профессора – ментов вызову.
– А я чем…
– Съезди туда, умоляю тебя, прямо сейчас, забери его. Адрес я…
Почему бы и не съездить? Они расстались, и, стало быть, у меня появился шанс вернуть свою королеву героическим поступком. В голове образовалась приятная теплота, как после бокала вина. Она хлынула в горло, в желудок и медленно растеклась по всему телу.
– А чего это вы вдруг…
– Так ты поедешь или нет?! – раздраженно спросила Оля.
«Расстались», – мысленно договорил я свой вопрос. Спустил ноги на пол и нашарил под кроватью тапки.
– Только это… Потом к тебе его везти?
– Ты идиот, что ли?! – она почти вскрикнула. – Ни в коем случае! Домой его отвезешь, я тебе сейчас адрес скину. Такси вызвать?
Я поблагодарил ее с преувеличенной вежливостью, сказал, что справлюсь сам, и дал отбой. Потом набрал службу такси, вызвал машину и начал быстро одеваться.
Через пятнадцать минут мы уже неслись по пустому району. Я смотрел в окно и видел, что город захватила буря. В ноябре у нас такое случается внезапно. Будто кто-то невидимый резко включает рубильник. Даже в закрытой машине было слышно, как бесчинствует погода. Я из любопытства приоткрыл окно и сразу же чуть не оглох от шума шквального ветра. Всё вокруг скрипело, трещало, хлопало, ходило ходуном. Ураган изо всех сил гнул голые деревья, рвал тряпичные баннеры, звенел электрическими проводами. Город, обычно мертвенно-застывший и по-европейски рассудительный, теперь содрогался всем телом и поминутно вскидывался на дыбы. Огни светофоров и встречных автомобилей подмигивали, как глаза буйнопомешанных. Редкие прохожие в тусклом свете фонарей казались зловещими призраками. Луна с трудом выпутывалась их низких клубящихся туч.
Когда мы миновали спальные кварталы и оказались на Петроградской, телефон у меня в руке булькнул и засветился предостерегающим сообщением: «МЧС информирует о штормовом предупреждении». Телефон погас, но тут же опять вспыхнул и громко зазвенел. Это снова была Оля.
– Ты едешь?
– Еду, еду…
– Слушай, огромное тебе спасибо. Позвонишь мне потом, ладно? Расскажешь, как там всё…
Связь прервалась, и я не успел ответить. Взглянул на еще не потухший экран и внезапно ощутил прилив сильных чувств, большей частью неопределенных. В голове заволновались восторженные мысли с оттенком высшего благородства, которые вполне можно было поместить в какой-нибудь роман. Мне подумалось, что вот сейчас эта минута чрезвычайно необыкновенна и торжественна. Ради любимой женщины, себе в убыток, я еду спасать от позора своего счастливого соперника, оказавшегося в несчастье.
Такси выскочило на мост, и сквозь капли дождя на стекле я увидел, что неподалеку над водой кружится большая белая чайка. И мост, и чайка почему-то меня напугали, впрочем на какую-то секунду, которой оказалось достаточно, чтобы мысли мои сразу приняли совершенно иной оборот. Хорошо бы, подумал я, издать приказ таких вот птиц отстреливать к чертовой матери. Летают без толку, гадят, разносят по городу всякую заразу.
Мы преодолели мост и остановились возле ресторана «Квентин Дорвард», прямо у входа. Я сказал водителю, что скоро вернусь, и вылез наружу. Ветреная ночь со всей силой ударила меня в грудную клетку, и я еле удержался на ногах. Нева за спиной отчаянно ревела, как раненое животное. У дверей ресторана под козырьком торчала нищая старуха. Ее мертвенно-бледное, костлявое лицо напоминало череп на черном пиратском флаге. Когда я открывал дверь, она пошевелила губами и что-то произнесла, но я не стал слушать и шагнул внутрь.
Как только я оказался в тепле, у меня сразу же запотели очки. Лабиринт «Квентина Дорварда» с широкой барной стойкой, со столами, табуретами, физиономиями посетителей, мелькнувшими было на мгновение перед глазами, покрылся плотной дымкой. Мне подумалось, что здесь, в этом полумраке, под готическими сводами, напоминавшими перевернутые вверх дном лодки, среди жестяных рыцарей, тихо стоящих в нишах, возможно, прячутся какие-нибудь призраки или доисторические чудовища. В нос ударил резкий запах жареного мяса. Я снял очки, чтобы их протереть, и в глазах всё сразу же ослабло, сомлело, поплыло огромными световыми пятнами. «Квентин Дорвард» лишился внятных очертаний. А когда я снова надел очки, аккуратно протерев их уголком рубашки, мир заново собрался, прояснился, затвердел. Барная стойка, столы, тарелки на столах, грубые табуретки под старину, физиономии посетителей вернули себе прежнюю форму.